То ли не доели, насытились, то ли берегли к посошку.
Частухин воблы не желал, но присоединился — потеснились. В. И., словоохотливый, заботливый, шумный, веселый, усадил его возле себя.
Ветераны не скрывали, что тяпнули малость, согрешили, но по такому случаю не грех.
— Открывали обелиск, — пояснил В. И. — А ты откуда?
— С работы.
— Ах да! — сообразил. — Ты ж на два фронта!
Не составляло трудности предугадать, по какому руслу потечет беседа на скамейке: фронт и снова фронт, боевые эпизоды, — но, видимо, уже исчерпали тему и подвернулась другая — вобла: как воблу ту, довоенную, стеснялись к столу подать, а теперешняя в большой цене, пользуется огромным успехом. Один рассказал, как в городе Горьком зимой сорок первого все магазинные полки были заставлены крабами, однако никто не брал — брезгали.
На этой садовой скамейке было тесно, но сиделось, представьте себе, свободно, и беседа, совсем уж свободная, потекла не по руслу, а растеклась ручейками, и каждый отдельный ручей не мешал соседнему, так что соседи, у которых был свой разговор, не прислушивались к разговору, который был у Частухина с В. И.
В окружении фронтовиков он, Частухин, проникся боевым, что ли, духом: упреждая атаки В. И., пошел в атаку сам.
— Начинайте, Василий Иванович. Чего же вы! Выкатывайте свои пушки.
Чрезмерно, не по стандарту, удлиненное шершавое лицо адвоката повыше щек, пониже глаз морщинисто взбугрилось: хотел улыбнуться, но передумал.
— Артиллерист не я, вон у нас артиллерист. — Закинул руку за спинку скамейки, словно бы обнял Частухина, но руку-то положил на плечо его соседу. — Вон у кого пушки. Были. Тот уж как выкатит… Я тебе уточню, Ростислав: нас, здесь собравшихся, мирное время свело. В основном. А воевали на разных участках. За малым исключением. Кто где. Кто пушки выкатывал, кто — своим ходом. В частности, у меня пушек нет. Да и зачем? Чего начинать-то?
— Критику, — сказал Частухин. — Или просто ругните.
Теперь уж ему положил В. И. на плечо руку, обласкал.
— Тебя? Да не ругаю, Ростислав. За что ругать?
Как будто не за что! Как будто не ругал уже!
— Хотя бы за сегодняшнее.
— А что сегодня? — поморгал глазами В. И., словно не было его сегодня в суде или впрямь проспал то, что было.
— Хотя бы эти… Железки… (Муравьевой выражение! И В. И., конечно, не понял.) Ну, брак. Наша продукция.
— Ты вот о чем! — обрадовался В. И.: понял. — Так я же целиком и полностью. Поддерживаю. Иначе-то как? Водичку мутить? Нет, Ростислав, я в мутной водичке не рыбачу. Я признаю водичку чистую, да и не рыбак, если уж прибегнуть к сравнениям. Если уж прибегнуть к сравнениям, ты, Ростислав, нашего устава человек, — кивнул он на сидящих рядом, но те его не слышали. — Ты, главное, мужчина, вижу. Теперь все в штанах, по штанам не определишь, где кто. Я определяю по мужескому роду, в старинном употреблении. Мужеский, благодаря звучанию, ближе стоит к мужеству. Ты, Ростислав, мне защиту осложняешь, но ты мужчина, а это по мне. Всякая работа требует преодоления осложнений. У нас так: где мутна водичка, ныряй поглубже, прочесывай дно. Это меня как раз привлекает, Ростислав, и я тебя не ругаю. Ты иначе не способен, твоя слабость — твоя сила.
— Какая слабость? — спросил Частухин.
— Сам знаешь! А не знаешь, тем лучше. Я тебе о силе толкую, а не о слабости. Слабость мы тебе амнистируем, а силу используем. Вплоть до того, что пересмотрим дислокацию, диспозицию, переставим стрелы на оперативной карте. Слушай, Ростислав, — спохватился В. И., — а тебе не кажется, что я сегодня много говорю?
Говорил он действительно много, но можно было и его амнистировать.
— Многовато, — сказал Частухин, а не хотел так сказать.
— Это ничего! — сам себя извинил В. И., полез в карман за куревом. — Нет, я папиросы, — отказался он от сигарет, протянутых ему дружками. — Это ничего и даже нужно. — Закурил. — Наш устав тебе по силам, вижу. Не вызрело, допустим; вызревает, расходуется зря тобой, а может и, не зря, увидим. Если уж прибегнуть к сравнениям высокого достоинства, смотри, Ростислав, кто там восседает, крайний, — подался вперед В. И., указал взглядом. — Тот бородатый, видишь? Который, молодится. Теперь борода самая что ни есть молодость. А был тогда без бороды — на Курской дуге. Смотри внимательно. И одного из здесь присутствующих, раненого, вынес под шквальным огнем с поля боя…