Частухин посмотрел внимательнее — на В. И., а тот словно бы отмахнулся от него:
— Да нет! Не меня! — И дунул: отогнал табачный дым. — Я там и близко не был. Если буквально хочешь знать, на поле боя не бывал ни разу. Не довелось. В Отечественную отслужил в рядах от и до, а немца, ни единого, в лицо так и не видел. — Он как бы похвастался этим и повернулся к бородачу. — Возьмешь Частухина с собой в разведку? Бери! Ручаюсь!
Не было никакой разведки, и некуда было брать — шутка фронтовика, но крылось за этой шуткой что-то новенькое. Каким-то новым способом пытался В. И. обработать своего подзащитного.
А может, день был нынче такой — добрый, у него, разумеется, у В. И.: всем все прощал и мысли не допускал, чтобы ему чего-нибудь не простили.
Надо было простить.
— Лишнее, Василий Иванович, — буркнул, однако, Частухин. — Много-таки говорите.
— Нет! — возразил В. И. и разогнал рукой табачный дым. — Лишнего не говорю. Наоборот! Если уж прибегнуть к сравнениям, я как неисправный динамик, в котором звук наполовину пропадает. Я еще скажу свое, погоди. У меня есть правило: вчитался в дело, составил себе мнение, наметил схемку, а давай-ка все равно прочесывать — хоть и в энный раз. От корки до корки. Если уж прибегнуть к сравнениям, — в энный раз повторил он, — мы по своей работе имеем сходство с реставраторами. Которые восстанавливают художественные произведения старинных мастеров. Бывало ж: сверху мазня или так себе, что-то среднее, а соскреб — искусство. Мы — тоже. Снимаем верхний слой. Что там, под ним? Вот и я. Снимаю. А под ним кое-что. Нюхом чую. Кто-то уводит судебное следствие в сторону.
— Я, что ли? — нахмурился Частухин.
— Да не ты! — В. И. докурил, бросил окурок в урну.
Когда он, слегка изогнувшись, бросал, откинулась пола, и под плащом блеснула звездочка — та самая, золотая.
Та самая, которую носят, у кого она есть, и надевают не только в исключительных случаях.
— На работе нельзя, — сказал В. И.
— Нельзя? — удивился Частухин.
— Ну, по моим понятиям. Нехорошо. Мне, адвокату. Получится, будто давлю морально на состав суда. Будто своей персоной создаю авторитет защите… Возможно, и не так, — стеснительно проговорил В. И., — возможно, и преувеличиваю…
Он все преувеличивал сегодня, и нужно было все ему прощать, и ни о чем не спрашивать, и, коль такой чудак, вообще сидеть молчком.
Они действительно примолкли — двое, как будто у В. И. иссяк тот жар, с каким внушал Частухину свои адвокатские убеждения, или В. И. впрямь застеснялся своих преувеличений.
Немного так и посидели — молчком. И вдруг В. И. спросил:
— Ты Муравьеву давно знаешь?
Вроде бы вскользь спросил и вместе с тем не вскользь, не вдруг, словно говорили уже о Муравьевой и потому примолкли, что надо было обоим кое-что осмыслить, взвесить или же припомнить.
— Я — Муравьеву? — Так ежик выпускает иглы; сам выпустил и сам себя же в том изобличил. — Это к чему?
— К чему? — не сразу откликнулся В. И. — А если ни к чему? Нельзя?
— А если ни к чему, — сказал Частухин, — то это тоже лишнее.
— Я лишнего не говорю, — повторил В. И.
Ну вот, на этом оба словно бы споткнулись, опять закапал дождик, а у них, ветеранов, было поблизости пристанище — бородач пригласил, и он же скомандовал:
— Выходи строиться! Артиллерия — на левый фланг! Подводный флот — на правый!
Это он имел в виду В. И., который лишнего не говорил.
Да, иглы выпускать не стоило: не говорилось лишнего; но там, куда они направлялись и как мужчины, почитающие свой устав, звали с собой Частухина, он был определенно лишний, не пошел.
Подводный флот, подводные течения в судебном деле — все было неожиданно, и нужно было все осмыслить, взвесить или же припомнить, остаться одному.
Но он подумал не о том: ну, лишний среди них — естественно, мальчишка, нищий рядом с ними, богачами, у которых за спиною прожитое, пережитое, война, победа, и все же есть и у него свое богатство.
Завидуя им, почитающим братский устав, он подумал, что богат не молодостью — это преходящее, нынче есть, завтра нет ее, — а тем богат, чего ни время у него не отберет, ни сам никому не отдаст — ни Тане, ни В. И., ни судьям, нынешним и будущим.
Он отсчитал в уме года — с той осени, студенческой, институтской, с того собрания, комсомольского, перевыборного, — и погордился, поторжествовал: целая жизнь!
32
Забот хватало и без Рудича, а тот пил по-свински, напивался, и одно было утешение: не трепач. Болтал, конечно, напившись, но в границах допустимого, — такая поступала информация из Речинска. Рудич? Да это из тех, о ком говорят, что, как ни тряси его, не расколется: могила! Ну, стало быть, в добрый час.