Видеться им приходилось частенько: он остерегался держать при себе крупные суммы, причитающиеся ей, а к услугам сберкасс или почты ни она, ни он не прибегали.
Видеться в Речинске было небезопасно, это могло вызвать нежелательные толки, и всякий раз рандеву назначали на нейтральной почве — в дорожных мотелях или аэропортовских гостиницах.
Когда Частухин показал ей письмо из Речинска, она уже знала, что это вызов не Частухину, а ей: был хитрый шифр. И этим же шифром она сообщила Рудичу, где будет поджидать его в назначенный день. Подобного рода предосторожности имели смысл до той поры, пока никто из ведомства незримых соглядатаев не пронюхал чего-нибудь, но вероятность такого исхода не превышала вероятности не предусмотренного астрономами солнечного затмения или внезапной космической катастрофы.
Все было предусмотрено — и солнечное затмение, и неуязвимость громоздкого, а потому и поддающегося остроумным манипуляциям бухгалтерского учета.
Однако же не следовало чрезмерно зарываться.
Она приехала на рандеву с Рудичем по его вызову, то есть за деньгами, но и помимо того были у нее кое-какие соображения на будущее — радикальные, экстремальные, можно и так сказать.
Поджидая Рудича в гостиничном номере, она обдумывала все то же: как склонить его, зарвавшегося и жаждущего зарываться дальше, к единственно разумному, по ее мнению, и очень трудному, вовсе не соблазнительному шагу.
Ох, упрется.
В номере был телевизор, она включила, объявили спектакль, комедию, и какой-то специалист, профессор, держал вступительную речь. Куда не достает меч закона, говорил он, туда достает бич сатиры. Она выключила звук.
Ей показалось, что постучали в двери, пошла открывать; на пороге стоял Рудич, бледный, с портфелем, вытирал ладонью вспотевшие залысины.
— Я не стучал. Я только подошел. Как вы услышали?
— Мистика, — сказала она. — Что с вами? Ну и видик!
На нем был кургузый, будто не с его плеча, пиджачишко, мятый, запыленный, словно трясся на телеге по проселочной дороге, и лицо было злое, нечистое, запыленное, исхудал — это за месяц, пока не виделись.
— Не во фраке ж… с этим! — бросил он портфель в кресло.
— Да кто догадается, что там у вас!
Он плюхнулся туда же, в то же кресло, спиной прижимаясь к портфелю и прижимая ладони к лицу.
— Старею, — растер он лицо ладонями. — Боюсь!
Он, кажется, сам шел навстречу ее капитулянтским намерениям.
— Выпить хотите? — Она сняла телефонную трубку, чтобы позвонить в ресторан.
— Не надо! — всполошился он; так был напуган, что, видно, опасался даже этого. — Я пить не буду.
— Завязали?
— Боюсь. — Он попытался умоститься в кресле, но портфель мешал ему. — Тут, говорят, дружинники — звери! И вообще… порядочки на авиатранспорте. Мне обратно лететь через час.
Она озабоченно подумала, что за час, пожалуй, не сумеет уломать его. Он все свои тревоги свалил на портфель, заменивший ему мешок инкассатора: мол, в этом ранге положена охрана, не менее двоих, вооруженных пистолетами, а он один, безоружный и с такими деньгами. Как будто она будет возвращаться не одна и не с такими. Он сказал, что разные вещи — свои деньги или чужие. Но этот психоз вроде бы стал у него проходить, он вытащил портфель из-за спины, поставил его на пол, рядом, уселся поудобнее, кивнул на телевизор:
— Что вы смотрите?
— Сатиру. По-моему, на нас с вами.
— Ну, без звука сатира не грозна, — он нагнулся, расстегнул портфель. — С вашего разрешения, я вычту транспортные расходы.
— Не смешите людей, — сказала она. — Это из оргфондов. Тут лектор говорил перед началом про сатиру, что ее кнут, или бич, как он выразился, достает туда, куда не достает меч закона.
— Не лектор выразился, а Пушкин. Александр Сергеевич. Известное выражение! — продемонстрировал Рудич свою начитанность.
— Ну, эрудит! Вас на скамью подсудимых: забили бы любого прокурора!
Рудич пошевелил бровями, будто пытаясь нахмуриться, и не нахмурился, а все же помрачнел.
— Да ну вас, Антонина Степановна, с вашей сатирой!
— Действует?
— Ваша — да, — произнес он мрачно. — А вообще… не принимаю на свой счет. Это, знаете ли, в жизни иначе, чем изображают, — бросил он презрительный взгляд на экран телевизора. — В жизни это не смешно.
— А страшно — хотите сказать?
— Когда как.
— Вот я и думаю, что Пушкин в этом плане устарел, — заговорила она, искоса наблюдая за Рудичем. — Это высказывание устарело. Не те времена. Иммунитет! Плевать нам на сатиру, Георгий Емельянович. Что нам бич! Пускай себе щелкает. Пускай себе автор данного произведения тешится мыслью, будто кого-то разоблачил, что-то выкорчевал… Бич нам не страшен. Страшен меч. И достает он как раз туда, куда никакой бич не достанет.