Нынче глаза у Рудича были тускловаты и словно бы глубоко вдавлены — прятались под бровями.
— Что-то вы, Антонина Степановна, усиленно… пугаете, — косо глянул он на нее.
— Пугаю, — охотно, не без удовольствия призналась она. — А вы меня? Своими страхами, своим маскарадом! Кому нужно, тот вас и в замызганной робе узнает! У вас же физиономия меченая: книголюб-фармазонщик! И по походке видно, что избегаете встречаться с органами юстиции. Сколько привезли?
— Шестьдесят процентов, — демонстративно не ответил он по существу: не о процентах спрашивала. — Какая закладка, такой и навар.
— Кстати, о наварах, Георгий Емельянович… Опять скажете, что пугаю. А ведь в вашем возрасте, да и в моем, медицина их не рекомендует, наваров-то. Где-то, эпизодически, еще так-сяк… Но как система… Вот и выглядите вы неважно. Злоупотребляете наварами, Георгий Емельянович. Вредно для здоровья.
Он сразу смекнул, куда она ведет; готов был возмутиться, воспламениться — выдала злая искра в глазах, но заговорил приглушенно, вкрадчиво:
— Объелись, Антонина Степановна? Предлагаете диету? Конечно! Шестьдесят процентов — не сорок. А у меня в последний год на доставку вашей обусловленной доли, не считая нервов, ушло наличными больше тысячи.
Она ему сказала тривиальное: меньше, мол, пейте; и — сколько повторять? — дорожные расходы сюда не в счет; и было обусловлено — не торговаться: не на толкучке же!
— А где? — тупо спросил Рудич. — И что мне запоет клиентура? У них-то навар не тот. Бульончик-то разбавленный. Им таки мало. Учтите, Антонина Степановна: когда идет процесс по Марксу, товар — деньги — товар, это уже неуправляемый процесс.
— Оригинальная интерпретация! — зло рассмеялась она. — Ваши отношения с политэкономией, Георгий Емельянович, слишком натянуты. Вы лучше послушайте меня. Два года назад кто меня отговаривал? Ваша милость. Ловушки, капканы! А почему в них попадаются даже самые хитрые и ловкие? Предприятие спланировано гениально, рассчитано во всех деталях, и вдруг провал! Что способствует? Жадность. Люди не способны вовремя остановиться. Бизнес — это искусство. А что такое искусство? Чувство меры. Будьте художником, Георгий Емельянович! — призвала она его к благоразумию. — Не превращайтесь в хапугу-шабашника!
Она не ошиблась: как ни был панически настроен Рудич и какие ни мерещились ему бури в открытом море, а приставать к берегу, становиться на спасительный якорь он ни за что не хотел. Товар — деньги — товар: Маркса к чему-то приплел; неуправляемый процесс! — так это же зависит от того, кто управляет — дурак или умный; иначе надо бы сказать: необратимый процесс при известных условиях; всякое хищничество необратимо, подумала она, инстинкты парализуют волю, и, следовательно, жить нужно волей, умом, а не инстинктами. Эту кормушку, речинскую, следовало немедленно прикрывать, ликвидировать. Чтобы и следа не осталось.
Всего она не сказала Рудичу — не все сразу! — достаточно было подготовить почву, натолкнуть его на временное отступление: пускай притерпится к пустой кормушке.
— Не забывайте, Георгий Емельянович, на комбинате ЧП. — Она двинулась в обход. — Слушается уголовное дело. При такой ситуации…
Рудич возбужденно перебил:
— Мы едем по другой дороге! По совершенно другой! Когда где-то горит, с ведрами бегут туда, — вскинул он руку, пальцем указал направление. — И никому не стукнет в голову бежать с ведром не туда, а сюда.
Пускай притерпится к пустой кормушке!
— Когда на дворе гроза, в доме на это время выключают электричество.
— Кто вам сказал? — возмутился Рудич. — И что вы мне суете ваше уголовное дело? Я слежу, осведомлен. Судят мелких жуликов, причем вы сами их посадили. А могли бы не доводить до суда, пресечь заблаговременно. Взять за шиворот того же Хухрия. Могли бы замять. Но не замяли. Потому что вам нужен был громоотвод. И после этого вы мне рассказываете сказки про какую-то грозу и про какое-то электричество!
Все было так, как он говорил, — она не стала возражать ему, но и не смолчала.
— Вы не знаете моих взаимоотношений с Хухрием.
— Слыхал.
Все он слыхал!
— Если слыхали, — сказала она, — то должны понять. Мне нужно было наконец-то расквитаться с этой скотиной. Я поклялась себе, что расквитаюсь.