4
Это была не она — не стоило нервничать; уверившись, успокоившись, он сел в предложенное ему кресло, но все-таки посожалел, что это не она.
Директорский кабинет был так же неказист, как и весь управленческий корпус, хотя вернее сказать: скромен. Директриса могла, конечно, обставиться богаче, сообразуясь с бытующим стандартом, однако блеск интерьера только бы подчеркивал убожество фасада, чего она, по-видимому, не хотела. Судя по всему, она была противница контрастов.
Полы тут были дощатые, крашеные — никакой не паркет и не пластик, на окнах — холщовые шторки вместо драпировочной синтетики, телефон на столе один, обыкновенный черный аппарат устаревшего образца — без селекторного пульта, и сейф стоял допотопный — простой железный ящик, и не держала директриса в своем кабинете ни телевизора, ни радиоприемника — висел на стене миниатюрный динамик.
— Прошу, курите. — Она взяла со стола сигареты и пододвинула ему стеклянную, с серебристой пыльцой на донышке пепельницу.
С тех пор как он бросил курить, ему приходилось, естественно, отказываться от таких приглашений, и всякий раз он как бы извинялся при этом и как бы в свое оправдание сообщал, что курил-таки прежде, но бросил.
Это было несуразно, но теперь он тоже извинился и сказал то же самое в свое оправдание.
Тогда, много лет назад, на комсомольской конференции не было в руках у той Муравьевой ни сигареты, ни спичек, и не подносила она, склонив слегка голову, огонек к сигарете, и тем не менее, когда он поднял глаза на эту Муравьеву, в нем шевельнулось неясное воспоминание. Он вдруг подумал, что, возможно, ошибся, не узнал в этой, нынешней, ту, давнишнюю, или же ее движение — легкий наклон головы — ввело его в заблуждение, и нужно было еще присмотреться к ней, прежде чем отводить глаза.
Такое он знал за собой — с людьми, смущающими его; и, переступив порог директорского кабинета, лишь мельком взглянув на эту Муравьеву, не признав в ней той, он отвел глаза, хотя эта не должна была бы внушать ему робость: от этой он пока еще ничуть не зависел.
— И давно вы бросили? — спросила она все о том же, как будто затем и явился он сюда, чтобы поболтать об этом.
— Давно, — ответил он и подумал, что путает недавнее с давним: институт, комсомольская конференция — это было давно, а больница, болезнь — недавно.
Но недавнее как бы отхлынуло, потеснилось, уступая место давнему, пропуская его вперед.
У той Муравьевой была другая стрижка — под мальчишку, и цвет волос другой — ночная чернота. У этой волосы слегка вились, а может, завивала, и черноты в них не было — с каштановым отливом.
— Мне говорили, вы ушли с завода по болезни, — сказала она, отодвигаясь от стола, чтобы не дымить ему в лицо. — А что у вас было? — спросила она участливо. — Вы же еще совсем молодой!
Это, видно, дядя Коля говорил ей, но в подробности не вдавался; когда дают рекомендацию, в подробности такого рода вдаваться незачем.
И незачем вдаваться в них, когда приходят наниматься на работу.
— Нет, я не молодой, — сказал он, — сорок шестого.
Снисходительно, с видом старшей, она улыбнулась его словам, и тут-то он ощутил в себе тревожный и ликующий толчок: это была ее улыбка, та самая; теперь уж не мог ошибиться: вот так улыбалась она на комсомольской конференции, сидя в президиуме.
— Вы еще очень молоды, Ростислав Федорович, — сказала она, не споря с ним, а будто бы выговаривая ему за озорство, и, словно бы прощая его, добавила: — Но отзывы о вас блестящие.
Он обижался, когда замалчивали его инженерные способности, но и не любил, когда твердили ему о них.
— Кто-то сильно преувеличивает, — сказал он угрюмо, а кто — не составляло секрета: не стала бы Муравьева утруждаться и наводить о нем справки на заводе.
При том, что пришел он сюда без всяких честолюбивых притязаний, не было крайней нужды в широковещательных рекомендациях — дядя Коля, пожалуй, перестарался.
Но все это — рекомендации, отзывы, работа, которую предложат либо не предложат, и подойдет она либо не подойдет — пролетало мимо, задевая только краем или вовсе не задевая, а тот толчок, тревожный и ликующий, ощущался с возрастающей пронзительностью: улыбка, голос, взгляд, овал лица.
— Вы, вижу, скептик, Ростислав Федорович.
— Я, главным образом, лентяй, — сказал он.
— Бывает. Разленились.
— Нет, от природы.
— Единственный ваш недостаток?
— Нет, не единственный, — опустил он голову. — Туго соображаю. Неуживчив. Разбрасываюсь. Отвлекаюсь. И можно продолжить.