Она не клялась. Она теперь это придумала. Хотя, возможно, нечто подобное отчасти руководило ею, когда толкала Хухрия на его аферы, создавала ему для этого условия, бросала наживку в уверенности, что клюнет.
— Сложная у вас методика, — скептически сощурился Рудич. — А суд… Что суд? — Он словно бы издалека разглядывал происходящее в суде. — Много ли надо — поднять документацию. Ну, влепят им по пятерочке с конфискацией. Долго ли? Дело ясное, простая арифметика, и, если вам от крепкого бульона нездоровится, давайте, пока суд идет, прервемся. Клиентов обзвоню, что тетя временно в отъезде. То есть товар задерживается, перебой с поставками. А что, — спросил он, — ваш зам тоже брал?
— Боже упаси! — оскорбилась она за Частухина. — Ребенок!
— Если не брал, отделается легким испугом, — безапелляционно определил Рудич. — И вот вам вся ваша эпопея.
— Ребенок капризный, — сказала она. — Боюсь, накрутит на себя лишнее.
— Ваша, что ли, печаль?
— Не моя. Он мне, по сути, уже не нужен. Экспериментальный цех задействован.
Рудич улыбнулся лучисто — нынче впервые.
— Эх, Антонина Степановна! Жестоки! Ох и жестоки! Я так ОБХСС не опасаюсь, как вас. Коварны!
— Да бросьте вы лирику! — оборвала она его. — Выкладывайте деньги, и адью на месяц.
С той же лучистой улыбкой, словно бы продолжая усмехаться своим мыслям, Рудич раскрыл портфель.
— Где справедливость, Антонина Степановна? Вашему заму назначили меру пресечения. Ребенку. А вам? Нет, не за это! — Он вытащил из портфеля объемистый сверток. — Это подпольная сделка. Тут вопрос ясен. А вот за ваши коварные глазки тоже ведь полагалась бы мерочка! Так сказать, превентивная. За то, что сам черт не разберет, что у вас на уме, а что на языке. Полагалось бы, Антонина Степановна! — Рудич вынимал пачки купюр из свертка и приговаривал: — Мера пресечения, полновесная! Да нет ее в Уголовном кодексе. А вдруг, представьте, внесут дополнение, вставят? Куда вы с вашими коварными глазками денетесь?
Что-то он разболтался, пожалуй, слишком.
— Послушайте, книголюб, вы, часом, не хлебнули в буфете? Признайтесь.
Он больше не улыбался, лицо его потвердело, стянулось, будто в гипсовой маске.
— Сержусь, — сказал он холодно, сухо, ничем не выражая своей сердитости. — Дурите мне голову. Речинск вам больше не нужен, как и ваш зам. Нашли кого-то. Переориентировка!
Она пожала плечами.
— Если память мне не изменяет, в церкви мы не венчаны и в загсе не регистрированы. Я девка холостая. Замуж мне не горит. И смею вас заверить: ни с кем обручаться не собираюсь, но с Речинском помолвлена, а там будет видно.
Деньги она упрятала в хозяйственную сумку и сверху прикрыла всякой всячиной, купленной на вокзале в железнодорожном киоске.
Рудич улетал, она уезжала — предпочитала не оставлять своих следов в списках Аэрофлота, да и ехать ей было недолго. Никакими психозами она не страдала, сумку держала крепко, не выпускала из рук, взяла два билета в двухместное купе, чтобы избежать нежелательного соседства, но перед отходом поезда уступила второй билет молоденькой мамаше с трехлетней дочуркой — вспомнила свою Милочку в том же благословенном возрасте.
Душа растаяла.
Затем, расположившись, освоившись в купе, всю дорогу взахлеб тараторили, нашли общий язык — дети! — отводили душу, хотя, по справедливости, отводила душу она, а спутница не поспевала за ней.
Такое было настроение, или же спутница — мямля.
— У меня двое, — говорила Муравьева взахлеб, — мальчик и девочка; Олег, увы, уже не мой: свои интересы, имеется дама сердца, а меня еще вызывают в школу на родительские собрания; нет, что ни говорите, мы в их годы были скромнее; зато Милочка — моя; всем матерям желаю дочек: дочка всегда ближе; везу ее на саночках, зима, много снега, чувствую, что легче стало везти, оборачиваюсь, а доченька лежит в сугробе, свернувшись калачиком, и не пикнет, надо же; такой исключительный был ребенок, спокойный, терпеливый…
И снова взахлеб:
— Идем с ней, гуляем, на площади ставят металлический каркас для традиционной детской елки, но ветки, сосновые, еще не подвезли, еще ничего не понятно, а Милочка мне и говорит: «Мама, помнишь, что здесь будет? Новый год!»
Почему взахлеб? Почему растаяла душа? Почему? Рудич, шестьдесят процентов, дорожные расходы, базарные торги, хамские выпады, пошлые препирательства, и после всего этого растаяла?
Да потому и растаяла, что всему этому был положен конец.
Ах, какая умница, вовремя остановиться — это же верх человеческого самообладания для игрока, для завоевателя, для мстителя, для фантазера, для баловня судьбы. «Тащила, на себе чугунный груз и дотащила, сбросила, распрямилась — вот это жизнь! Вот это блаженство, — подумала она, — сладость победы, право расслабиться, понежиться, растянуться на вагонной коечке, руки под голову, ритмичное покачивание, приятная дремота, милая спутница».