Дело, однако, у него было.
Он сказал Муравьевой, что на это дело ему понадобится месяц — не меньше, но, поразмыслив по сути, покопавшись в технических руководствах и прочих специальных пособиях, которых было у него вдосталь, едва не отчаялся: чтобы влезть с головой в исследуемый предмет, никакого месяца не хватило бы.
Он, однако, не отчаялся по той простой причине, что пропала у него охота влезать с головой: это был напрасный труд, зряшная потеря времени, стрельба без обозначенной мишени — превентивная мера.
Черпать воду решетом он не умел и принудить себя к этому не мог, как ни силился.
Ему было совестно перед Муравьевой, но он заподозрил ее в перестраховке: с чего бы это стала она опасаться за Речинск? Там производство налажено, технология отработана, внедряют автоматику… Там, на отшибе, все спокойно, и не доносятся туда никакие тревожные отголоски. Шлют оттуда глупейшие приглашения главному инженеру, не ведая о том, что тот не волен бродить по свету…
И тогда, в директорском кабинете, покоробила его ссылка на превентивные меры, и теперь, пораскинув умом, он не видел в них ни малейшей необходимости. Муравьева спросила, доверяется ли он ей, — доверялся, но ему хотелось бы доверяться с открытыми глазами, а не слепо. Комплектуя экспериментальный цех, он отчетливо представлял себе, для чего это, и потому дело у него шло, а теперь оно не шло: это была дурная работа, чистейшая перестраховка.
Он попробовал все-таки разубедить себя, примыслить себе мишень, которой, по слепоте своей, не различал. Превентивная мера — мишень ли? Он подумал, что для мишени это слишком расплывчато или же туман, а в тумане какая же стрельба? Наобум? Бывают выстрелы предупреждающие, предупредительные, но что предупреждать-то? Стрельба на всякий случай? На какой?
С В. И. уединились в пустом судебном зале за полчаса до утреннего заседания, хотя могли переговорить и на ходу, но адвокат сказал, что есть у него кое-какие дополнительные выписки из официальных документов и желательно посмотреть их вместе.
Он, разумеется, нисколько не уронил бы себя в глазах Частухина, останься верен свойскому тону — как третьего дня в парке, однако сразу показал всем своим видом, что здешняя обстановка требует строгих рамок, и в эти обычные рамки не втиснулся, а вошел без всякой принужденности.
— Сводка по красителям, Ростислав Федорович. — Он вытащил из портфеля свои листки. — Получение с центральной базы, приход и расход. «Эврика» в крайней графе. Заметьте: Речинск.
Это было бы забавным совпадением, если бы оно не насторожило: у В. И., выходит, тоже возникли какие-то подозрения в связи с этим Речинском.
Или придирки?
— Что вас смущает? — спросил Частухин. — Нормально. Речинск. Такая специализация.
— А эти цифры, Ростислав Федорович? Подразумевается «Радуга»?
Распределением красителей Частухин не занимался — занималась Муравьева.
— Я думаю, себестоимость выведена средняя, — он отчеркнул ногтем итоговую цифру.
— Вы думаете? — скептически проговорил В. И.
— Надо пролистать приказы. Там это отражено.
— Пролистал. Вот выписки. Читайте, Ростислав Федорович. Приказ номер восемнадцать. От десятого января. Обратите внимание: два с лишним года тому. И не отменен.
Это была опять-таки придирка: некоторые приказы не отменяются, а просто-напросто теряют свою силу.
Частухин промолчал.
— «Эврика» идет в Речинск. Согласно специализации. Это понятно, — перевернул листок В. И. — Но есть оговорка. Разрешено применять «Радугу». А «Радуга» в Речинск не поступала. Читайте. Ни грамма. Зачем оговорка?
«Зачем придирки?» — так можно было бы ответить.
— Ну, Василий Иванович! — рассердился Частухин. — Это уж знаете как называется? Всякое лыко в строку! А почему бы не допустить, что «Радуга» была на речинском складе? Излишки с прошлых лет. Резерв.
Видно, В. И. копался в этом основательно.
— По документам не значится. Вот акт инвентаризации.
— Ну, не знаю, — сказал Частухин. — У Антонины Степановны какие-то свои соображения.
— Конечно, свои, — согласился В. И. — А вы могли бы, Ростислав Федорович, на готовом изделии отличить «Радугу» от «Эврики»?
Не приходилось.
— Нужно время, — ответил Частухин. — Качество красителя испытывается временем. Но мне сдается, Василий Иванович, что своего-то времени вы не щадите.
— Трачу, значит, зря? — как бы засомневавшись в себе, призадумавшись, у себя же спросил В. И., но сам и отбросил свои сомнения, взмахнул рукой, отшвырнул. — Зря в нашей практике ничего не делается. Каждое пятнышко — под микроскоп. Каждый прыщик. Может, и не злокачественное, даже надеюсь, что так, однако подлежит исследованию. Для обоснованной защиты, чтобы не по верхам, должен внести максимальную ясность. Не ставит ли Муравьева в каких-то целях эту самую… дымовую завесу? И не использует ли в тех же целях моего подзащитного?