— В другой раз, — усмехнулась она: пошутили и хватит. — Позвольте пару слов о комбинате.
— Я в общем представляю, — сказал он виновато. — Меня не вдохновляет.
Он сказал, как думал, и виновато взглянул на нее, и еще подумал, что все равно останется, не нужно было приходить, а если уж пришел, увидел, вспомнил, ничего теперь не поделаешь: каков ни есть комбинат — отсюда не уйти.
— Погодите с выводами, — сказала она оживленно; глаза у нее были очень темные и блестящие; тогда, на комсомольской конференции, он этого, конечно, не разглядел. — Вы судите по нашим хоромам, — обвела она рукой комнату. — Но я их беру в кавычки, и вы по ним не судите. Это времянка, мы строимся, у нас — перспективы.
Он должен был что-то сказать ей в ответ, однако промолчал.
— Некоторые смотрят узко, — вновь заговорила она, осуждая не их, а его. — Дескать, занимаемся ерундой, малюем плакатики, штампуем уличное оформление — что закажут. Нас, разумеется, кормит заказчик, мы производим не чайники и не автомобили, нашу продукцию на рынок не выбросишь. Мы ищем заказчика, но это сегодня. А завтра мы будем работать на потребителя, и потребитель будет нас искать, а не мы его. Улавливаете разницу, Ростислав Федорович?
Он не улавливал — не старался, он думал о том, как было бы несправедливо, если бы судьба не свела его снова с Муравьевой. Какой был в этом смысл? Да никакого. Он ничего не улавливал, но утвердительно кивнул ей в ответ.
— Возьмите торговую рекламу, — сказала она, глядя на него живыми блестящими глазами. — Сегодня мы рекламируем то, что нам предлагают. У них на это есть ассигнования, и, как мы будем рекламировать, им до лампочки. Ассигновано — истрать, а то ведь впредь не ассигнуют. Сегодня, когда спрос зачастую превышает предложение, на рынке делают погоду они, наши заказчики. Завтра погоду будем делать мы. Улавливаете, Ростислав Федорович?
Он ничего не улавливал, кроме того, что ему предстоит с ней работать. Это было уже решено — иначе она не старалась бы в чем-то его убедить. А он и так был убежден, и доводов никаких ему не требовалось.
— Завтра, — сказала она, — мы будем влиять не только на потребителя, но и на производителя. Заинтересованы в рекламе? Делайте то, что нужно, и так, как нужно. На уровне мировых стандартов. Мы заведем специальную службу, экспертную, высокоавторитетную, чтобы располагать исчерпывающей информацией о качестве продукции, которую нас просят рекламировать. Наша реклама — не слепок с западной. Это совсем другое, принципиально новое. Такая программа, Ростислав Федорович.
Он Понимающе кивнул.
— А теперь делайте мне предложение, — улыбнулась она блестящими глазами. — И считайте, что я вам предложение сделала.
Он не ответил ей улыбкой — не решился или не сумел.
— Мне говорили, у вас свободна должность… — Какая он не сказал, замялся: советы дяди Коли вылетели у него из головы, — Я бы пошел на любую… Нормировщиком, например.
Она подняла свои гибкие брови:
— Это что-то новенькое! Вы шутите?
— Почему шучу… — он понял, что говорит не то. — Надо войти в курс.
— Нет, вы шутите, — сказала она с облегчением, словно бы убедившись, что худшие опасения ее оказались напрасными. — Такого инженера использовать на такой работе! Не по-хозяйски — это мало. Нас с вами еще пропесочат. И выведут героями фельетона.
— Я бы с радостью… — проговорил он в замешательстве, опасаясь рассердить ее, настроить против себя и тем самым захлопнуть дверь, которая уже приоткрылась перед ним. — Но… комбинат! Где я вам пригожусь?
Она промолчала, словно бы этот естественный вопрос застал ее врасплох.
— Ростислав Федорович! Милый мой нормировщик, разнорабочий и еще кто-нибудь в этом роде! — произнесла она с чувством после паузы. — Мне разнорабочие тоже нужны, но больше всего… вот так, позарез… — провела она ребром ладони по горлу, — нужен главный инженер.
Он мог ответить ей тем же: «Вы шутите?» — но видел, что не шутит и что спорить с ней бесполезно: дверь, приоткрывшаяся перед ним, захлопнулась, ему был поставлен ультиматум, которого он никак не ожидал. Это было то самое, чудовищно невообразимое, о чем говорят: все что угодно, только не это. Он искал работы по силам, а его запрягали в такую повозку, какой и на заводе не тягал. Тут нужна была суровая отповедь, но он, ни слова не говоря, с дурашливой, как подумалось ему самому, улыбочкой встал, неуклюже поклонился и виновато развел руками.
— Ростислав Федорович! — не властно, а как-то иначе, просительно, что ли, воскликнула Муравьева. — Это не деловой разговор!