Но это был не комендант, это была она.
Не что-нибудь давнее, щемящее выплыло из прошлого, а те апрельские каштаны почему-то и женщина в красном у здания суда.
— Не пугайся, — сказала она, но все еще не входила, а он не приглашал ее, замер на пороге. — Фирма наша не обанкротилась, и ревизор к нам не едет. У меня вечерний моцион, а ты, догадываюсь, полуночник; забежала глянуть, как устроился.
— Да вот… кавардак, — он посторонился, и она вошла.
Не такой уж был у него кавардак — за три дня не успел насвинячить, но одежка валялась где попало, книги громоздились на столе — все то же, техническое, по красителям, — и в пепельнице полно окурков.
Он первым делом бросился к столу, чтобы не увидела, над чем ломает голову, не застукала, не убедилась в его чрезмерном усердии, — это нужно было быстренько убрать. Он убрал, свалил книги в кучу и придвинул ей стул. Было тепло на дворе, жарковато даже поздним вечером, и она пришла в легком платье, с голыми руками — к нему, а то к кому же! — неужто так-таки пришла? Он не смотрел на нее, суматошился, а руки эти, голые, были у него перед глазами, слепили, хоть и отвел глаза, метался по комнате, или только казалось, что мечется. Или казалось, что не смотрит на нее, а искоса посматривал, и вся она была перед глазами — в красном у здания суда и в белом, с голыми руками, за час до полуночи, в его жилье, и вход сюда отдельный, никем не охраняемый, и дверь запирается, ключ в замке.
Он искоса, тайком взглянул на эту дверь, на этот ключ, удостоверился: за дверью тишина, и ключ торчит — что стоит повернуть его, запереть?
Сказала, чтобы не пугался, а чего пугаться? Он не из пугливых. Пришла, застала врасплох? Чепуха! Уйдет? Он лишь того боялся, отчаянно подумал: «Пусть не уходит вовсе!»
А разве это можно? «Все можно, — ответил он себе, — всему есть предел — терпению, смирению; она теперь другая, и я другой; все можно». Ему бы только улучить момент, и невзначай к дверям, и повернуть тихонько ключ; все можно.
Пока он думал так, она прошлась по комнате, заглянула в окно, а за окном была темнота, заброшенный дворик, всегда безлюдный, и метрах в ста глухая стена соседнего складского здания.
— А ты неплохо устроился, — усмехнулась. — Со строгой изоляцией!
Он подхватил:
— И без решеток!
— Иди ты к черту, Славик! — словно бы одернула его, как днем в своем директорском кабинете, но, кажется, поласковей.
Конечно, он сболтнул некстати, невпопад, а на уме была у него свобода. После ухода из дому, решившись на такую крайность, он был накален ненавистью ко всему, что связывало его с Таней; теперь был накален своей свободой. Это, пожалуй, даже сковывало его — чрезмерный, избыточный накал!
Он все еще держался за спинку стула, пододвигал, но она не садилась, осматривалась; заметила пепельницу, полную окурков.
— Твоя работа?
— Моя, — повинился он. — Опять потянуло.
— Напрасно, — покачала она головой. — Давай тогда закурим, — села. — И рассказывай, что у тебя там.
Что у него там!
Она взяла со стола спички, сама зажгла, прикурила, протянула огонек ему и не обожглась, хотя спичка сгорела у нее в руке. Он вдруг подумал, глядя на ее руку, что не с ним случилось нечто невероятное, а с ней, и не он накален до бесчувственности, а она нечувствительна стала к ожогам. Что у него там? А у нее? Наверно, к месту был бы разговор по душам, но он подумал: нет, наоборот, не к месту, — сам уклонился от ответа.
— Да вот курю, — а дверь так и не запер, не, успел не улучил момента. — Курю, и не ругают. — Добавил со значением: — Некому.
Он вроде бы напрашивался на строгое внушение, которое наверняка получил бы от Тани, но Таня была уже далеко, достать его оттуда не могла, а эта, которая была близко, не угадала его тайного желания.
В той куче, куда свалил он свое техническое чтиво, она разглядела знакомую брошюрку, вытащила ее, полистала.
— Движется?
Он не хотел говорить об этом; а о чем? да ни о чем! По делу, по душам ли — все было теперь не нужно ему, все словно бы мешало; он промолчал.
— Да хоть что-нибудь роди, — сказала она с досадой, — Какую-нибудь ересь!
Днем добивался максимальной ясности, теперь было не время, а уж впадать в амбицию тем более, но он не совладал с собой:
— Я инженер! Не шут гороховый! И что-нибудь не умею. А ересь сами и рожайте!
Он возмущался — она была невозмутима.
— Пойми простую вещь, — рука с зажатой сигаретой как будто отбивала такт. — Тебе выкручиваться, а не мне.
— Выкручиваться? — Он был поражен.
— Конечно! — Она коснулась своей рукой его руки, обожгла и, похоже, обожглась сама, отдернула руку. — Ты подал докладную, ты и давай… аргументируй.