— Комиссия по инвентаризации кем возглавлялась? — с тайным смыслом, подбираясь к цели как бы крадучись, спросил прокурор и приготовил шариковую ручку, щелкнув клапаном для острастки.
Хухрий был невысок, не тучен и не худ, мужчина средних габаритов, и выцветшая спортивная фуфайка с металлической застежкой плоско лежала на его животе. Он неотрывно, преданно следил за шариковой ручкой прокурора и, чуть прижмурившись — припоминая, и чуть скосив рыжий глаз — осмелившись удостовериться, что Частухин здесь, на месте, с готовностью переспросил:
— Кем возглавлялась? — И с готовностью ответил: — Ростиславом Федоровичем. Замдиректора.
Прокурор записал. Он все записывал, что говорилось в ответ на его вопросы, и резвая адвокатура, за исключением В. И., подремывавшего тайком, тоже помечала что-то на своих листках — трудились в поте лица. Спросить бы их, неугомонных тружеников, какого черта приплетена сюда комиссия? Какой в том тайный смысл? Излишки заприходованы, недостача заактирована — что требуется еще?
— У меня к подсудимому Хухрию вопросов больше нет, — многозначительно произнес прокурор и этим подчеркнул тайный смысл заданного вопроса.
Тут нужно было вслушиваться в каждый звук и вглядываться в каждый жест: как сказано, с каким выражением и где суровость для острастки, а где поистине подвох, тонкая работа.
Тут нужно было весь синклит держать в поле зрения, не упуская ни клочочка информации, и всю ее сейчас же перерабатывать, не ослаблять внимания, разгадывать шарады.
Комиссия эта, которую он в прошлом году возглавлял, никак не лезла в шараду: разгадывать-то было нечего. Что за шарада, если ясно с первой строчки: он возглавлял комиссию по комбинату, а по цехам велись подсчеты без него — не мог же разорваться, и коль уж что-то делалось не так, спросите с тех, кто делал. У прокурора, следовательно, случился в этом пункте промах, и со спокойной совестью можно было отбросить этот пункт.
Отбросил.
Не ослабляя внимания, продолжая держать весь синклит в поле зрения, он мысленно рассортировал другие пункты, которые предстояло еще осмыслить.
Он был профан в судебной казуистике, но в производстве как-никак мараковал, и в этом были не страшны ему шарады. Он то взбадривался, а то опять цепенел, соизмерял силенки свои с вражьей силой.
Теперь встал Б. А., адвокат Хухрия, взял разрешение у суда задать вопрос подзащитному.
— Чем руководствовались в цехе, планируя расход сырья? — спросил он с той холодной строгостью, в которой простачку Частухину могла послышаться предубежденность против Хухрия.
Но не такой уж простачок был Частухин.
А Хухрия тем более не обмануло адвокатское актерство. Он поднял руку с вытянутым пальцем и пальцем этим отсчитал слова, чтобы не больше вышло и не меньше.
— Мы руководствовались нормами.
— Кем утвержденными? — все с той же строгостью спросил Б. А., стараясь вроде бы поймать на чем-то Хухрия.
Но не его он ловил, а Частухина.
Своими прямыми, негнущимися бровями, лишь скачущими вверх и вниз, Хухрий показал Частухину, что рад бы отмолчаться, да не может.
— Вся технология и нормировка материалов визируются главным инженером, — сказал он как бы вскользь и как бы сожалея, что приходится разжевывать такую азбуку.
И это не годилось для шарады: он, главный инженер, не с потолка брал нормы, а из директивного письма.
О том, что есть такое письмо, присланное главком, был разговор с В. И., и тот себе отметил дату, исходящий номер и теперь, как ни клонило ко сну, ожил, шевельнулся, бросил беглый взгляд на подзащитного, словно ободряя его, напоминая, что письмо такое есть.
А подзащитный не нуждался ни в напоминаниях, ни в подсказках и на этот наставнический взгляд намеренно не ответил. Он вообще считал неприличным переглядываться в суде с адвокатом, да и надежд никаких на В. И. не возлагал. Этой мурой занималась Таня: ходила в адвокатскую коллегию, с кем-то советовалась, кого-то, предложенного ей, отвергла, а кто-то подходящий, знаменитый, был занят или перехватили, как, например, Б. А., хотя и молодого, но уже знаменитого, и остался незнаменитый, немолодой, небойкий, однако, говорили, старательный.
Что толку из его стараний — об этом Частухин не распространялся, в эту муру не вмешивался и мнения своего Тане не высказывал, чтобы не расстраивать ее, не побуждать к каким-нибудь новым действиям. С адвокатом ли, без адвоката — хорошего он не ждал, а хуже, считал, не будет.