В пиджаке и в свитере становилось жарковато на этой стороне, но он терпел и на ту, теневую, не переходил.
А там уже толпились, поджидали арестантов; раздвигая толпу, подъехал милицейский фургон прямо к дверям, выскочили двое в милицейских фуражках, без шинелей, с лычками на погонах, велели толпе отступить, а троим арестантам выйти.
Те не спешили, выползали по одному, как сонные медведи из берлоги, и третьим, замыкающим, неумело соскользнул с высокой подножки фургона Хухрий, на вид подтянутый моложавый мужчина лет пятидесяти, чернявый, с непокрытой головой, однако в стеганке, не по сезону.
Те, бригадиры, пошли к дверям, ни на кого не глядя — только под ноги себе, будто не по гладкому асфальту, а по выбоинам, и руки за спину, как положено арестантам. Хухрий тоже так, но арестантского было в нем разве что стеганка не по сезону, а руки он просто спрятал за спину, как прячут их от холода в рукава, и шел, под ноги не глядя, осматриваясь, все будто бы подмечая вокруг, и каждого брал на заметку. За полминуты — от фургона до дверей — он умудрился зыркнуть, кажется, и в сторону Частухина и даже, кажется, кивнул ему, хотя на этой стороне, солнечной, людская река текла своим чередом, и вряд ли Хухрий разглядел его.
Вряд ли, конечно.
А обреченности все же прибавилось, как будто недоставало еще ко всему прочему, чтобы Хухрий, арестант, засек его прячущимся, затаившимся в людской толчее и никак не решающимся перейти улицу.
До десяти время еще было.
Этим оставшимся в запасе временем Частухин почему-то очень дорожил и понимал, что дорожит и что это бессмысленно, и все-таки копил в себе последние минуты на этой, солнечной, стороне, словно бы в самом деле эта сторона могла защитить его от той, теневой.
А к зимнему, заиндевелому зданию подъезжали другие автомашины, не милицейские, — там был подъезд для них, вроде стоянки, возле клумбы, черной еще, не засаженной цветами.
Подъехал на вишневых «Жигулях» — сам за рулем — адвокат Хухрия Борис Аркадьевич — Б. А., как по старой студенческой привычке называл его про себя Частухин, — молодой, представительный, длинноволосый, в модном кожаном пиджаке, в брюках клеш, с портфелем «дипломат». Портфель он взял с собой, запер дверцу, подергал ее, ничуть не торопясь при этом, но все проделал как единым росчерком пера и сразу показал себя. Там, у дверей, многие, видимо, знали его, и он, проходя, с каждым здоровался за руку и тоже так — единым росчерком, однако же разборчиво, без лишних завитушек.
Потом появился Василий Иванович — В. И. — адвокат Частухина, старый дед по сравнению с Б. А., большой, громоздкий, носатый, в габардиновом пальто и такой же кепке. Он шел задумавшись, наверно, шагая широко, тяжело, размеренно, и в этой задумчивости прошел чуть дальше, чем нужно, и, когда возвращался, круто повернув назад, семеня и размахивая руками, лицо его, крупное, грубо вылепленное, было сконфуженно.
Затем подкатила кремовая «Волга», новенькая, двадцать четвертой модели, которую Антонина Степановна Муравьева получила недавно взамен списанной двадцать первой. Эту «Волгу» Частухин узнал бы среди сотни, среди тысячи, хотя на комбинате к ней еще не успели привыкнуть.
Муравьева была в ярко-красном костюме, сшитом идеально и, по ее словам, у самого рядового портного, в самом рядовом ателье. Да кто бы ни шил ей, шитье получалось высшего класса, и класс этот, сказал бы Частухин, был в ней самой, а не в портняжном мастерстве. Она сама говорила, что шить на нее легко, и говорила, не хвалясь нисколько, не кокетничая, со свойственной ей простотой. Она любила красный цвет — Частухин это давно приметил, — и цвет этот был ей к лицу, хотя, признаться, он полагал, что все к лицу ей, и многие так полагали.
В красном, ярком, прикатившая на новенькой «Волге», она вовсе не выглядела крикливо — ему-то было видно, — и ничего вызывающего, показного в ней не было, как не было этого в ней вообще — ни в будни, ни в праздники, — он убежден был; и даже, допустим, не зная ее, идущую к дверям судебного здания, впервые увидев, он не колеблясь сказал бы, что она на службе и в красном, ярком, не красуется, а служит, и папка в руках у нее служебная, и в это здание идет она не трепать языком, не судиться, не глядеть, как будут судить других, и не защищать кого-то, и не защищаться, а работать.
Лишь только вошла она в судебные двери, он тотчас же перебежал улицу, ринулся вслед, но в людном гулком вестибюле замешкался, потерял ее. Широкая парадная лестница с каменными, под мрамор, перилами вела вверх. Он поднялся по лестнице, прошел по коридору; потолки тут были высокие, сводчатые, и мало света — как впотьмах. Ему сказали, где будет суд, он пошел туда и увидел В. И., своего адвоката, на лестничной площадке. Там были одни мужчины, они курили. Б. А., адвокат Хухрия, тоже курил.