Между тем эта мировая девочка, высший класс, да еще с характером, не показывалась больше в библиотеке, что-то не видно было ее, или же барабан этот, лотерейный, крутился по-дурному и каждый раз, как возникала крайняя надобность обратиться к Нине за библиографической справкой, выбрасывал очередную пустышку.
Там у Нины была задняя комнатка, куда она впускала своих любимчиков, разрешая им рыться в книгах, которые на дом не выдавались и за которые дрожала, — редкость!
Он пришел после работы, решил проверить этот лотерейный барабан — не крутнется ль на удачу, и опять пустышка.
Нина поманила его пальцем, позвала, не говоря ни слова, за перегородку — толпились, как всегда, по эту сторону библиотечные завсегдатаи — и повела зачем-то в ту заднюю комнатку.
Когда он вошел туда вслед за Ниной, ему стало ясно, какая цель преследуется, и он рванулся назад, но Нина загородила ему дорогу, схватила за руку, силком подвела к столику, где, склонившись над книгой, покусывая карандашик, не поднимая головы, сидела та самая, черноглазая, чернобровая, черноволосая, стриженная под мальчишку.
Нина тащила его, а он упирался и понимал, что это более чем глупо, не пацан же, но взыгравшее в нем упрямство не давало ему образумиться, хотя пытался, и потому, наверное, поддался Нине.
— Это Таня, — сказала она с улыбкой, ей было весело. — А это Слава.
Он, кажется, тоже улыбнулся, ему было не весело, но смешно, а этой Тане было и не смешно, и не весело: глядела сурово, будто сердилась на него, и, должно быть, впрямь сердилась. Если сердиться, так уж не на него — на Нину.
Он сел за столик, как было приказано ему Ниной; несколько книжек лежало на столике, тетрадка, карандашик; человек занимался, читал, конспектировал — зачем мешать человеку? Пришли, помешали.
— Ну вот, — сказала Нина с видом благодетельницы, исполнившей свой долг. — Посидите и поговорите.
— О чем? — сурово спросила Таня.
— О чем угодно, — сказала Нина. — Да что вы, маленькие? Не найдете о чем?
Ей нужно было выдавать книги, ее там ждали, и она ушла.
За этим библиотечным столиком он был старший — не пацан, не маленький, не какой-нибудь зеленый студентик, а заводской трудяга, и, как бы ни было нелепо положение, в которое поставила его Нина, затащив сюда, во-первых, и оставив наедине с этой Таней, во-вторых, — он должен был принять на себя роль старшего и, по-видимому, обратить нелепость в шутку, потому что ничего другого на ум ему не приходило и прийти не могло.
Но он был не шутник и, несмотря на свое старшинство, робел перед этой Таней, боялся, что глупая шутка уронит его в ее глазах, а умную за полминуты не придумаешь.
— Это из какой оперы? — Он взял книгу со столика, раскрыл, полистал, но ничего там не вычитал: страницы были как в тумане. — Наука? — спросил он. — Или так?
— Не трогайте… руками! — строго заметила ему Таня и, перегнувшись через столик, отобрала у него книгу. — Издание восемьсот тридцатого года. Вы что, не видите?
Он послюнил палец, потер ладонь, объяснил:
— Это машинное масло. Не грязь. Плохо отмывается.
— А вы и не старались, — презрительно попрекнула она его.
— Не понял, — слегка возмутился он. — По-вашему, дикарь? Или нарочно не соблюдаю гигиены?
— Факт! — кивнула она. — Показуха.
— Такая показуха?
— Бывает и такая.
— Не наблюдал.
— А вы понаблюдайте за собой, — посоветовала она.
У нее было нетерпение на лице, он оторвал ее от занятий, не по своей, правда, прихоти, по Нининой, но так или иначе нахальство, чего он в людях более всего не выносил.
— Будем считать, поговорили?
— Вполне, — сказала Таня и, придвинув к себе исписанную тетрадку, раскрыла чистую страничку. — Идите и поблагодарите Нину Петровну за ее трогательную заботу. Я получила огромное удовольствие. Не знаю, как вы.
— Взаимно, — сказал он. — Эта содержательная беседа оставит во мне неизгладимый след.