Возможно, она имела в виду не то, но он сразу подумал о худшем, о чем старался не думать, и, как в первый день суда, больно почувствовал свою обреченность. Это постепенно забывалось в беге времени, в работе, и вот она, Муравьева, напомнила.
— Я всегда на месте, — сказал он обреченно. — Пока не посадят.
— Брось! — словно бы отмахнулась она от него и, отмахнувшись, обрела свою обычную властность. — Никто тебя не посадит.
Он промолчал: там, в суде, Муравьева не имела власти. Он молчал, а она выжидающе глядела на него своими блестящими глазами; под этим взглядом стыдно было быть обреченным.
— Пожалуй, я возьму назад. — Он привстал, ухватил докладную за краешек, но Муравьева не отдала.
— Пусть будет у меня. — Она спрятала бумагу в стол, задвинула наполовину ящик — дальше он не задвигался, мешало что-то, — шарила там руками, досадуя на помеху, проговорила с жесткой ноткой в голосе: — Не паникуй, Частухин. Нельзя.
— Я понимаю, — сказал он.
— А понимаешь, бери себя под контроль. Мы побеждаем верой, безверие сдается в плен. Возможно, ты забыл, среди кого живешь, в какое время? — спросила она, пытаясь задвинуть ящик. — Какие силы общества стоят на страже?
— Я не забыл, — сказал он.
— Чего же паниковать?
А ящик-то не задвигался, как ни нажимала она, — застряло что-то там, внутри, — и начала вытаскивать, выбрасывать папки с бумагами, справочники, коробки из-под карандашей.
— Позвольте, я вам помогу, — с готовностью привстал он.
— Ты помогай в другом, — опять отмахнулась она от него и, отмахнувшись, словно бы собравшись с силами, задвинула-таки ящик. — Здесь я и без тебя управлюсь, видишь? Здесь надо разгрузить — напихано всего. Ты, Славик, не сочти за философию, но это так и есть: в тебе, в интеллигенте, тоже. Напихано. И много лишнего. И не сочти за агитацию: в народе это проще. И меньше паники, когда какой-то кризис.
— Народ состоит из людей, — сказал он угрюмо, — а не из гранитной массы. Я тоже человек.
Как бы не соглашаясь с ним, Муравьева критически оглядела его и, оглядев, смягчилась:
— Ты человечек, Славик. Славный. Напичканный всевозможной информацией, которая отнюдь не нейтральна. Это те же антибиотики. Те же белки, которые мы под видом спасительных медикаментов без всякой меры вводим в организм. А информация порождает эмоции. Положительные и отрицательные. Сто лет назад передовые люди… вот как мы с тобой… — усмехнулась Муравьева, — старались загрузиться информацией, всю жизнь отдавали этому. А мы диалектикой истории обречены на обратный процесс: разгружаться! У кораблей есть ватерлиния, — провела она пальцем черту по столу. — Если осадка ниже, это опасно.
Она уводила его от главного, бедственного — нетрудно было заметить.
Он это понимал, но не хотел, чтобы его уводили; когда было нужно, он сам уходил. Сейчас это было не нужно.
— Так чем же могу вам помочь? — спросил он, не поддаваясь ей, возвращаясь к главному.
— Чем? — призадумалась она и даже, кажется, удивилась такому вопросу, будто не ею было говорено об этом. — Да, собственно, мне помощь не нужна. — Она запрокинула голову, словно гордясь собой или красуясь перед ним. — Ты помогай себе.
Его задела эта поза и задело то, что она отъединялась от него.
— Я не умею, — буркнул он.
— Чего ж тут уметь? Есть адвокат, официальное лицо, специалист по этой части. Будь с ним в контакте. А ты, как замечаю, — взглянула Муравьева осуждающе, — как раз на этом уровне демонстративно инконтактен.
Заметить что-либо подобное она никак уж не могла, значит, разговаривала с В. И., адвокатом, и тот по простоте душевной нажаловался.
— Да что за адвокат! — в сердцах сказал Частухин. — Пустое место.
— Ты это брось, — покачала головой Муравьева. — Василий Иванович опытный, чуткий… — Она, как видно, думала прибавить что-то в этот похвальный ряд, но не нашлась, досадливо щелкнула пальцами. — И вообще…
— Вообще — конечно, — буркнул Частухин. — А вот в частности…
— А в частности — разгружайся от эмоций, — сказала Муравьева повелительно. — Следи за ватерлинией. Великодушие хорошо смотрится, но, когда переходит границы, превращается в гнилой либерализм.
Он снова готов был вспылить, однако сдержался, ответил пространно, зато хлестко:
— Я попрошу вас, Антонина Степановна, по отношению ко мне не употреблять этого термина или в крайнем случае вникать в то, что говорите. Термин имеет свой исторический смысл, и не надо искажать, лепить ярлык куда попало.