Говорил Хухрий нескладно — хуже, чем в цехе с работягами: горячился, громоздил неуклюжие фразы, обрывая их, недоговаривая, размахивая руками в паузах.
Не было нападок на ведущий цех, но Хухрий, похоже, оборонялся и, обороняясь, клеймил бракоделов из вспомогательных, заготовительных цехов, а своих людей выгораживал.
Была такая инструкция, номер сто двенадцать, спущенная главком, и, по словам Хухрия, никто не соблюдал эту инструкцию, кроме него, — положили ее под сукно. Дуракам, сказал Хухрий, закон не писан, верно? Нет, не верно: кто плюет на инструкции, тот умный, а кто блюдет их, так он выразился, тот дурак, потому что берет на себя лишнее, старается как лучше. Самый большой дурак на комбинате — Яков Антонович Хухрий, начальник ведущего цеха. Волосатым темным кулаком он ударил себя в грудь при этих словах, и так это было сказано, что никто не усмехнулся, а те, кого касалось, попрятали глаза.
Муравьева бросила грозную реплику:
— А мы с умников спросим!
— Минутку, Антонина Степановна! — как бы заступился за провинившихся Хухрий. — Подымаю вопрос не для того. Подымаю с желанием, чтобы завтра вопрос сам снялся с повестки. Чтоб товарищи осознали.
— Ну, посмотрим, — сказала Муравьева.
Если уж смотреть, то следовало бы как раз присмотреться к Хухрию, к ведущему цеху, но Частухин промолчал: без году неделя на комбинате, без Хухрия вроде бы покуда ни шагу, выставляться перед широким собранием негоже и негоже платить Хухрию за добро таким способом, да к тому же не уверен был, что с этой инструкцией, сто двенадцатой, дело обстоит у Хухрия в точности так, как показалось по беглым наблюдениям.
Но к Хухрию, когда закончили заседать, подошел.
— Что-то мне сдается, Яков Антонович, у вас эта, сто двенадцатая, тоже не шибко котируется.
Хухрий приставил к губам ладонь щитком, сказал по секрету:
— Не шибко.
— Как же прикажете вас понимать?
— Мобилизация масс на поддержание технологической дисциплины, — не смутился Хухрий и широко улыбнулся. — Все мы, участвуя в прениях, немного залетаем.
— Залетели, значит?
— Залетел, — с покаянным вздохом признался Хухрий.
— Хорошо, хоть мне пыль в глаза не пускаете.
— Да это не пыль, Ростислав Федорович, — убежденно возразил Хухрий. — Это была подначка. С прицелом на общественный реагаж. Вскочат, думал, и обложат эту инструкцию, как она того заслуживает. Ее если придерживаться, народу в цехах недосчитаешься. Разбегутся. Дурная, Ростислав Федорович, инструкция.
— А сами-то… обложить… не могли?
Хухрий был в рабочем халате, застегнутом на все пуговки, и, прежде чем ответить, перебрал их, расстегнул верхнюю, поправил галстук.
— Мог, конечно. Да базу ж надо подвести. Данные иметь в распоряжении… С умом если… — добавил он. — Сядемте на пару часов, закроемся, провентилируем.
Это нужно было сделать независимо от его сомнительных утверждений, и сделали, не откладывая в долгий ящик, — посмотрели схему техпроцесса, подсчитали расход сырья, сопоставили с нормативами; Хухрий оказался усердным помощником, и, против ожидания, усердие это не преследовало неблаговидной цели во что бы то ни стало доказать свое. Хухрий был расторопен, беспристрастен — старался, видимо, — и лишнего не болтал.
Эта инструкция, сто двенадцатая, утвержденная главком, явно противоречила техническим возможностям комбината.
Надо было полагать, что ввиду такого бескомпромиссного заключения Хухрий не преминет загордиться, сказанет что-нибудь в этом роде или хотя бы видом своим самодовольным покажет это, но он ничего не сказал, не показал, молча сложил бумаги, спрятал.
— В главк писали? — спросил Частухин.
Не писали.
— Они этого не любят, — махнул рукой Хухрий.
— Напишем.
— Пишите, Ростислав Федорович, — безразлично сказал Хухрий. — А я воздержусь. Плевать, знаете, против ветра…
Это официальное письмо Частухин сочинил не сразу — потребовались дополнительные материалы — и кроме двух подписей, своей и Муравьевой, поставил еще и Хухрия.
Муравьева прочла, побарабанила пальцем по столу.
— Скажут: прочухались! Этой инструкции от роду уже года два! Ну ничего, — успокоила себя, барабанить перестала. — Зато почувствуют, что наконец-то есть на комбинате главный!
Всякие похвалы или поощрения, высказанные ею в его адрес, придавали ему энергии, но и стесняли.
— Ерунда, — бормотнул он.
— Нет, не ерунда, — произнесла она властно: так говорит тот, кто уверен, что последнее слово за ним; шариковой ручкой, двадцатикопеечной, никак не директорской, она вычеркнула в конце письма фамилию Хухрия, объяснила: — Все равно не подпишет.