В это праздничное утро им надлежало быть дома, в семье, с внуками, с валидолом, с умеренно бодрящим телевизором, а они поперлись к Хухрию, где на столе стоял коньяк, при виде которого они, затрепетав сперва, пришли в ужас, предали анафеме соблазнителя, отказались от всего, что было на столе, и принялись названивать домой, виниться перед женами, клясться им в стерильности своих праздничных намерений и выторговывать себе такие сроки отлучки, которые позволили бы расписать хотя бы одну пулечку.
Каков игрок был Хухрий, это предстояло еще испытать, но двое нарушителей семейной праздничной традиции были истинными игроками, что Муравьева, свободно входя в роль психолога, вскоре отметила. Как при виде коньяка, они затрепетали при виде колоды карт, но тут, за карточным столом, им было под силу доказать, что старый конь борозды не портит.
Хухрий был игрок неважный, хотя шумел больше всех, азартничал, рисковал, настаивал на крупной игре и настоял-таки, поплатившись за это в конце внушительным проигрышем.
Она тоже проиграла, но меньше, — те двое, кажется, щадили ее и даже не хотели брать с нее выигрыш, а Хухрия обыгрывали с удовольствием и потешались над ним, отсчитывающим денежки.
Она, конечно, не набралась картежного опыта за каких-нибудь полмесяца прошлым летом, да еще поотстала от этой игры и потому, проигрывая, ошибаясь постоянно, играла без интереса, и весь интерес, завлекший ее сюда, к Хухрию, и удерживающий тут, ограничивался той ролью, в которую она вошла так свободно. Ей любопытно было знать, на что рассчитывает Хухрий, втягивая ее в свою компанию, — стар, чтобы свататься, и номенклатура республиканская, а все-таки? Он был не стар, и ничего отталкивающего в его наружности она не видела — напротив! — и тем не менее всякую его попытку флиртовать с ней восприняла бы как нелепость и оскорбление. Была такая категория мужчин, не старых еще и вполне респектабельных, которые вызывали у нее брезгливое чувство.
Ни тогда, у себя дома, ни позже, когда играли в других домах, свататься к ней Хухрий не пытался. В нем не было тонкости, но он был, по-видимому, реалист.
Она пришла к заключению, что у него какой-то дальний расчет или вообще ему лестно знакомство с ней. В этом не было ничего удивительного: многие искали с ней знакомства, и она понимала это, но навстречу им не шла.
В тот день у Хухрия не пили, не ели, как он ни потчевал, — играли, а поиграв, прощаясь, условились на следующий раз.
Хухрий жил без детей, с женой, в двухкомнатной квартире, стандартной по всем показателям: немного хрусталя, немного книг, низкая мебель в гостиной — мода шестидесятых годов, паркет покрыт лаком, арабский гарнитур в спальной и московская сборная кухня из белого пластика. В прихожей под вешалкой хранилась домашняя мягкая обувка для гостей, а в баре — дюжина разнокалиберных бутылок с пестрыми этикетками. Этот стандарт дополняла хозяйка — тоже подтянутая, как супруг ее, молодящаяся, миловидная, радушная, с такой же, как у супруга, скульптурной улыбкой.
Жены обычно рады отвадить мужей от преферанса, а эта хоть сама и не играла, но мужа подбивала на игру, поощряла и, зазывая гостей в свой дом, горячо обсуждала с ними картежные планы на будущее.
По всем показателям нужно было отшивать Хухрия, и никаких затруднений в том не могло возникнуть: проще простого! Но Павел опять собирался на какой-то турнир, шашечное поветрие определяло моральный климат в семье, и чем-нибудь столь же легковесным требовалось разрядить эту атмосферу.
К тому же она была Муравьевой и, если что-то не ладилось у нее, не умела с этим мириться. Всякий неуспех побуждал к успеху.
Шашечные разъезды оплачивались спорткомитетом, но не слишком щедро. Она и раньше финансировала Павла, когда он уезжал, — зарплата у него была по-прежнему ассистентская.
На этот раз она вернулась с преферанса в приподнятом настроении.
Павел никогда денег не просил, но знал, что она даст. Эта материальная зависимость от нее нисколько его не угнетала — таков уж характер, а она извелась бы, будь материально зависимой от него. Об этом, конечно, разговоров в доме не было.
Она пришла от Хухрия с выигрышем, а Павел собирался в дорогу. К ее увлечению преферансом он относился индифферентно, а вернее, не относился никак. Он вообще отличался тем, что не высказывал своего отношения к ее делам, затеям и увлечениям.