В этом доме ноги ее больше не было, и с преферансом покончила она раз и навсегда.
11
Теперь поперли косяком свидетели — стыдливые и беззастенчивые, робкие и бойкие, покорные и норовистые, молодые и в летах, известные Частухину по комбинату и совершенно неизвестные, и как ни изворачивались поначалу, ни темнили, а в конечном счете показывали против Хухрия и, значит, против него, Частухина, но он был безучастен к этому, словно бы это не затрагивало его ни прямо, ни косвенно, а то, что, казалось ему, затрагивало и чего ждал с беспокойством, было еще впереди, потому что вызывались свидетели в судебный зал не наугад, не из мешка вытягивали билетики, но были у суда свои соображения: кого раньше, кого позже, и Муравьеву, видимо, берегли напоследок или по крайней мере хотели пропустить всех прочих, рядовых, которые своими показаниями, словно капельки, точили камень.
Капля срывалась за каплей, как из худого крана: такой-то, такая-то, проживающий, проживающая, место работы, занимаемая должность, об уголовной ответственности за дачу ложных показаний предупреждены, и каждому предлагали расписаться, приглашали на трибунку, просили говорить погромче, отпускали, велели оставаться в зале, вызывали следующего, такого-то, такую-то, проживающего, проживающую, место работы, занимаемая должность, об уголовной ответственности за дачу ложных показаний предупреждены…
Их слушали, они рассказывали, их расспрашивали, они отвечали, им приводили доводы, они упорствовали, им оглашали документы, они уступали, и все это были люди, которые числились у Хухрия, но не работали, расписывались в платежной ведомости, но ничего не получали или же получали, но не расписывались, потому что делали не свою работу, а их работа вовсе не делалась, лишь начислялась за нее зарплата, и эту зарплату дважды в месяц выплачивали каким-то третьим лицам.
Хухрий сидел за барьером, скрестив руки на груди, как падший ангел, только без крылышек и в простецкой рубахе грязного цвета с короткими рукавами, надменный, хоть и падший, оскорбленный, хоть и готовый простить любые оскорбления, но не свидетелям, которых презирал, а суду и прокурору, которых уважал, и, как только вступали они в действие, усиленно подчеркивал это уважение.
Свидетельница такая-то, проживающая там-то, работающая грунтовщицей, предупрежденная об ответственности за дачу ложных показаний, была в отпуске в мае месяце, и тогда же регулярно выписывались наряды на ее имя — как это понимать? Робея перед судом, перед публикой, перед своими начальниками, сидящими за барьером, она сказала, что не знает, как это понимать, и Хухрий то ли укоризненно, то ли негодующе покачал головой.
Этим покачиванием он всякий раз выражал свое несогласие со свидетелями, независимо от того, что они говорили, и даже с теми, которые, пытаясь темнить поначалу, выгораживали его, тоже не соглашался, не доверял им, дивился их робости или бойкости — укоризненно покачивал головой.
Эти мимические знаки — несогласие, недоверие, удивление, укоризна — сменялись на его лице выражением повышенного внимания и доверия, лишь только слово произносилось служителями закона, и, стало быть, ни на кого не могли они, служители, так положиться, как на него.
Он сразу словно бы встрепенулся и, чтобы лучше слышать, придвинулся к барьеру, когда судья сказал, что предъявляется том номер такой-то, лист дела такой-то, табель по такой-то бригаде, где в мае месяце, в период отпуска свидетельницы, черным по белому проставлены ей рабочие дни — как это понимать?
Как это понимать, она не знала, и Хухрий снова покачал головой.
Тогда судья, порывшись в деле, отыскал лист номер такой-то — платежную ведомость, где под номером таким-то значилась фамилия свидетельницы и указывалась зарплата в такой-то сумме, которую свидетельница сполна получила согласно ее росписи.
Хухрий опять скрестил руки на груди и удовлетворенно кивнул — то ли свидетельнице, то ли судье, то ли самому себе.
Всем было ясно, что свидетельница не получала этих денег и получать, да еще расписываться за них не могла, будучи в отпуске, но никто не догадался бы, чем удовлетворен Хухрий и с какой стати кивает-поддакивает кому-то, потому что догадаться было невозможно, а поддакивал Хухрий якобы закону, законности, справедливости, и один Частухин во всем зале знал эту склонность Хухрия поддакивать для вида, не вникая в суть и не скрывая от окружающих, что поддакивает не по сути, а по необходимости.
Эту его склонность, несомненно, знала еще и Муравьева, но ее в зале не было, ей пока что быть не полагалось, и никто, кроме судьи с заседателями, не сказал бы, когда она появится. Кажется, для них, ожидающих своей очереди, была приспособлена специальная комната или дожидались в коридоре.