— Лечиться надо, — сказал Частухин.
— Лечиться, — согласился Хухрий. — Примерами. Положительными. Беру хотя бы вас, Ростислав Федорович: пришли к нам, не имея представления, какая тут погода, но галош не надели. И Антонина Степановна тоже без зонтика ходит, а ей ведь, наверху побывавшей, — вытянул Хухрий палец, — под сильный дождь попадать не дай бог.
— Где это наверху? — спросил Частухин.
— Вроде вы не знаете, какие должности занимала, — обиделся Хухрий за Муравьеву. — Глупости говорите, ей-богу.
А Частухин, собственно, и не говорил ничего и прежними должностями Муравьевой никогда не интересовался; директор комбината — этого достаточно. Глупости говорил Хухрий, потому что не догадывался, как все было у него, Частухина, и догадаться не мог. Между жизнью и смертью, между Таней и Муравьевой — попробовал бы догадаться!
Галоши, зонтик — то была присказка, и к тому же не без задней мысли, а сказка — впереди.
— На сбыте нету тары, — пожаловался Хухрий. — Спят, паразиты; заявку своевременно не оформили.
Вот чем приходилось заниматься, и, какие бы ни были предоставлены ему, Частухину, неофициальные льготы, существовал, однако, скрепленный министерской печатью официальный статут комбината, и согласно статуту на него, главинжа и замдиректора, возлагались довольно-таки многообразные обязанности. Пользоваться своими льготами ему становилось совестно, а впрягаться в административную упряжку — не по силам, не по нраву; как ни заставлял себя, но увлечься этим не мог. Нужно было увольняться, расставаться с Муравьевой; он и прежде подумывал об этом — робко, как бы преодолевая сердечную боль, а теперь подумал смело, но тоже не без боли.
— Тара будет, — успокоил он Хухрия. — К семнадцати часам подойдут машины.
Хухрий перекрестился.
— Тогда Христос воскрес, а то уже, мыслилось, распяли. С этой тарой. Но я по другому вопросу.
У Муравьевой заболела дочка, уже выздоравливала; до понедельника недалеко, выйдет Муравьева, решит все вопросы. Хухрий сказал, однако, что до понедельника далече. Будто сговорились на комбинате: пока нету Муравьевой, протолкнуть при заместителе такое, что при ней не проталкивалось и о чем даже заикаться не отваживались.
— Наметки для дирекции, — порылся Хухрий в карманах. — Конкретные предложения. Относительно расценок. С этими расценками, теперешними, я квартал завалю. Эти расценки преподнесут мне подарочек: текучесть. Уже раздается нытье рабочего класса. — Наконец он нашел, что искал, и выложил, обрадованный, на стол. — Я, Ростислав Федорович, слезам особенно не верю, но привык быть чутким в этом отношении. Мой барометр, — постучал он пальцем по лбу, — говорит мне, что надо срочно подкорректировать расценки. Читайте, пожалуйста.
— Читать не буду, — сказал Частухин. — Идите в отдел.
Обернувшись к дверям, как бы промеривая путь, предстоящий ему, Хухрий покачал головой, идти отказался.
— Без вашего «добра» меня там турнут. Там же формализм процветает. Дайте «добро», пойду, Ростислав Федорович, докажу. Ведущий цех спотыкнется, плановых накоплений не выдаст — весь комбинат, к хренам, останется без премии. Читайте, пожалуйста.
В тех наметках не содержалось ничего оригинального — для Хухрия, конечно, проще было пересмотреть расценки, чем призадуматься над издержками непроизводительного труда.
Кроме того…
— Вот беру наугад хотя бы этот пункт, — отчеркнул Частухин ногтем строку. — У вас изготовители вывесок именуются как художники-живописцы. А нужно их именовать малярами, в другую графу переставить. Только и всего!
Хухрий щипнул себя за нос, дернул — знак досады, снял шапку, меховую, пушистую, в которой пришел, и швырнул ее на стол. Стол был узкий, приставной, шапка скатилась на пол, но он ее не поднял.
— Только и всего! В другую графу? Живописец или маляр — есть разница, Ростислав Федорович? Это ж для него моральный фактор!
— И материальный, — добавил Частухин. — Моральный еще куда ни шло.
По-старчески покряхтывая, Хухрий нагнулся, поднял шапку, отряхнул и вдобавок стал смахивать с нее невидимую пыль, приглаживать чрезмерную пушистость, а реплику свою подал погодя:
— Копейки!
Таких маляров-живописцев у него было больше сотни; завышенный квалификационный разряд — завышенная зарплата; какие же копейки?
— Таблицу умножения подзабыли! — сказал Частухин. — Я уже не говорю о неоправданных платежах: два процента от зарплаты художников и живописцев — в художественный фонд. А ваши маляры никакого отношения к этому фонду не имеют.