«Добро, сиди, — подумала она, — зачитывайся, а я схожу полюбуюсь».
В саду цвели липы, пахло, сад был, конечно, запущен, требовалась хозяйская рука. С Игорем договорились так: официально берет три комнаты, но третью оставляет ей, как бы во временное пользование, потому что две были смежные, изолированные от других, имели черный, отдельный ход, а третья сообщалась с холлом, и нужно было ставить капитальную перегородку. Игорь сказал, что ничего ставить не будет, ему это не нужно, и только переоборудует прихожую.
Старалась, добивалась, добилась. Такой сад! Такие липы! Такая красотища! «Хоромы, — подумала она, — сюда хозяина бы настоящего!» А Павел сидел на крылечке, брошюрку уже отложил, пригорюнился, сгорбился, обхватил руками острые коленки, обтянутые джинсами, уставился куда-то в сторону невидящими глазами.
Он вовсе не похож был на себя.
— Что с тобой? — спросила она, словно бы испугавшись за него, впервые заметив эти острые коленки, худобу лица и так же впервые осознав, что ему уже под сорок, и хоть не жаловался на здоровье, но все может быть. — Ты болен? Павел! — сказала она громче. — Я с тобой говорю!
— Да ничего я не болен, — ответил он, как бы досадуя не на нее, а на себя. — Садись.
Не для того она пришла сюда, чтобы рассиживаться или вести какие-то посторонние разговоры. Это можно было делать дома.
Она взяла брошюрку, развернула, подстелила, села.
— И все же — что с тобой?
— Устал.
И на усталость не жаловался никогда.
— Перерабатываешь?
— Недорабатываю, — сложил он руки — ладонь к ладони, зажал между коленями. — Устают и от безделья.
Вот чего она, пожалуй, сроду не испытывала.
— Что-то новенькое, Павел! Не дают работы?
— Володьку помнишь? Со мной кончал. Шеф к нему благоволит. Пирог, сама знаешь, какой. С кремом, с цукатами. Что почерствее — то мне. Крем, цукаты — Володьке. Кандидатской мало, отделения мало, тянет себе в замы по науке. Кругом кумовство, подхалимаж, а ты…
— Тихо! — сказала она. — Я-то при чем?
Лицо у Павла было острое, страдальческое, брови неопрятные, колючие — это все заметила она сейчас, сию минуту. — а губы прежние, мягкие, пухлые, слегка вывернутые.
Он по-ребячьи надул губы.
— Тоня! Не говори! Ты все можешь.
— Тот, кто все может, не должен этим злоупотреблять, — сказала она, чувствуя, как уходит куда-то вглубь приподнятость настроения или вообще иссякает. — Двигатель, работающий на пределе, ненадежен. Нужно всегда иметь запас мощности.
— Ха-ха! — мрачно произнес Павел и длинным острым пальцем постучал по цементному краю крылечка. — А это?
У него были руки хирурга — с шефом ему, конечно, не повезло.
— Это законно, — сказала она, убежденная в своей правоте. — Ни на каком не на пределе. Не переступая никаких моральных норм.
— Сомневаюсь, — шаркнул ногой Павел: сбросил со ступеньки подвернувшийся камешек.
— Это законно, — повторила она. — А ты если не знаешь, не каркай.
Оглядевшись, словно бы оценивая все вокруг, он повторил вслед за ней:
— Это законно. — И ткнул себя пальцем в грудь. — А я? Я незаконно? Есть клиника Славича. Есть клиника Доброхотского. Тебе стоит снять трубку…
— Ты же против кумовства! — воскликнула она. — За твоего Володю — пожалуйста. Сниму. Но за собственного мужа…
— Твои принципы начинаются с меня, — произнес он тоном сурового обличителя. — И на мне же кончаются.
— А твои, — подхватила она, — вообще обходят меня, обтекают! Или нет их вообще? Тебе сорок лет. Лысина. И не стыдно, чтобы тебя устраивали? Чтобы снимали трубку? Кому-то кланялись?
Наверное, машинально, не думая, что смешон, не подозревая, что жалок, он взялся за голову, пощупал, пригладил жиденькую шевелюру, но лысины не нашел, да и, по правде говоря, ее, явной, еще не было, и вдруг вскричал неистово:
— Твоя беда, Антонина Степановна, в том, что ты никому никогда в жизни не кланялась! Именно беда! Тебе это кажется счастьем, а это несчастье. Ты только снимаешь трубку и даешь указания, а кланяются тебе, а не ты им. Но жизнь не торжественное собрание, посвященное Восьмому марта, где без твоего доклада не обходятся. Жизнь постоянных ракурсов не любит. Еще поклонишься!
Она поняла, что с этой минуты он ей не друг: такого у них еще не бывало; и поняла, что, младшая по возрасту, но старшая по уму, должна держать себя с достоинством, и все-таки готова была уязвить его словесно, изничтожить, однако им обоим помешали: автомобиль подъехал, скрипнула калитка, вошли в калитку двое, за кустами густой сирени не видно было кто.