— Тихо! — сказала она. Сюда идут.
Этих, идущих к крылечку, Павел не знал, а она знала — и одного и другого. Один, ее будущий номинальный сосед, вездесущий корреспондент, явился сюда по праву, по логике, хотя и не вовремя, но другой, достопочтенный директор рекламно-художественного комбината Яков Антонович Хухрий — не забыла! — черт-те откуда взялся, вынырнул из прошлого без всяких прав на это, вопреки логике, и первым побуждением было у нее протереть глаза: не причудилось ли? «Да черт с ним, — подумала она, — что мне до него? Не вовремя? А может, как раз вовремя: бог послал. Еще бы кое-чего с Павлом друг другу наговорили».
Завидев ее, Игорь нисколько не удивился: она тут была по праву, по логике, — а Хухрий, темнолицый да еще загорелый по-летнему, оторопел. С той поры, когда наигрались в преферанс, она не имела чести встречаться с ним.
Улыбнувшись ей, Игорь непринужденно вскинул руки в знак приветствия, а Хухрий дальше не пошел, словно уперся в глухую стену. Сразу стало видно, что он тут не по логике, не по праву, случайная фигура, мелкая: оставив его позади, не обернувшись даже, вроде бы так и должно было ему стоять в сторонке, Игорь подошел, протянул руку, поздоровался и Павлу протянул — познакомились. Сразу стало видно, какой невзрачный Павел в своих потертых джинсах, немолодой — со своими колючими бровями, неприветливый — со злой остротой в лице, и какой симпатяга Игорь — молодой, приветливый, веселый. Он, конечно, заметил, что супруги не в духе, и, пожалуй, кое-что услыхал, но виду не подал, присел рядом с ними — в светлых выутюженных брюках, прямо на крылечко, спросил, когда новоселье, не нужно ли чем-нибудь помочь, и крикнул Хухрию:
— Хелло, мистер Яков! Подойдите!
Неохотно, осторожно, словно бы ступая по скользкому, Хухрий подошел, но затем посмелел, тоже поднял руку приветственно — повторил, нахалюга, свободный жест Игоря.
— Позвольте представить вам… — начал было Игорь то ли с юмором, то ли так, не вкладывая смысла, но Муравьева оборвала его.
— Знаем! — сказала она, вкладывая в это восклицание свой, не слишком тайный, смысл.
Жарко стало Хухрию, одетому не до-летнему, — приспустил пиджак с плеч, вкрадчиво подтвердил:
— Точно. Было такое дело.
Остыть бы после стычки с Павлом, но еще не остыла, спросила у Игоря о Хухрии:
— На какой предмет вы его притащили?
— Странный вопрос! — усмехнулся Игорь. — У него же рабочая сила и материалы. А у меня что? Пишущая машинка и жар публициста в груди! Нарисуем художественную вывеску для моего офиса. Или: «Во дворе злые собаки». Можете, Яков Антонович?
— В порядке исключения, — усмехнулся Хухрий.
Пожалуй, не стоило этого говорить, но она сказала:
— Да не связывайтесь вы с ним, Игорь Михайлович. Я вам эту вывеску и прочее организую по перечислению, а он с вас сдерет натурой; будет спекулировать вашим авторитетом. Он же взяточник.
Во всем виноват был Павел; она пожалела, что так сказала, и Хухрий это учуял:
— Обзовите картежником, не обижусь… Или лошадником, будто играю на бегах. Играл! Но в данном случае пахнет клеветой в присутствии свидетелей. — Он не кипятился, говорил, стервец, нормально. — Вы на высоте, я человек маленький, но маленьких у нас не обижают, — погрозил он пальцем. — Конституция, Антонина Степановна! Если пошутили, возьмите назад, а то тут товарищи, которыми может быть неправильно понято.
Боже мой, при Павле, при Игоре, Игорь ко всему еще вздумал вступиться за нее:
— Не зарывайтесь, мистер Яков! Соблюдайте дистанцию. Разговорчики в строю!
— Слушаюсь: отставить разговорчики, — мнимо покорился Хухрий, а сам продолжал огрызаться: — В футболе, Антонина Степановна, существует офсайт, в том числе искусственный, когда защита красных нарочно выходит вперед и тем самым оставляет нападение белых позади себя, то есть вне игры. Кто умеет пользоваться искусственным офсайтом, тот всегда перехитрит атаку. Я умею, Антонина Степановна, учтите.
Из-за Павла она была так дурно настроена, что, кажется, приняла всерьез эти бредни или по крайней мере услышала в них нечто зловещее.
— Пока я окажусь вне игры, — сказала она, — вас, Хухрий, удалят с поля. Пошли! — Она потянула Павла за рукав. — Хватит!
Молча, в мрачном недоумении Павел пошел за ней; он и там, на крылечке, когда появились Игорь и Хухрий, так же мрачно, недоуменно молчал, не проронил ни слова и только на улице взял ее под руку.
— Извини, Тоня. Стрессовое состояние. Не надо было нам заводиться.
Разумеется, не надо было; она никогда еще не вела себя так бездарно, как нынче. Мама сказала бы, что бог наказал: лишил разума. Но за что?