— Кто этот тип в черном сюртуке? — спросил Павел.
— Такой же хам, как и ты, — ответила она.
Бог наказал, однако, зря, перестарался, перегнул палку, и раз уж сама себя судит, значит, разум при ней. Одолевало темное предчувствие, что будут непременно неприятности с этой новой квартирой. Разум был при ней: отказаться?
Но она промедлила и опоздала.
Через несколько дней ей показали анонимку, отпечатанную в четырех экземплярах и одновременно полученную разными инстанциями. Там говорилось, что, пользуясь своим служебным положением, А. С. Муравьева захапала дом, состоящий из семи комнат, и под ширмой корреспондента, с которым имела внебрачную связь, вселяет туда свою семью по нормам, взятым с потолка.
Стиль и осведомленность в подробностях выдавали автора.
Однако с внебрачной связью вышла промашка: не было! Если бы события развивались дальше, что-нибудь, пожалуй, и произошло бы — поручиться трудно. Но ордер аннулировали, события изменили направление, был легкий флирт, и больше ничего.
Уж сколько раз твердили миру: получил анонимку — скомкай и выбрось. Не скомкали, не выбросили, стали разбираться. Редакция газеты, тоже информированная о событиях, перевела Игоря в другую область, а ей, Муравьевой, влепили строгача, сняли с должности, и так она попала на комбинат.
14
Когда судья не дал ему договорить под тем предлогом, что допрос свидетельницы не закончен, он набрался терпения, естественно предполагая долгую затяжку этого допроса, но, как уже было с ним неоднократно на суде, его предположения не оправдались: что-то несущественное спросил у Муравьевой прокурор, что-то Б. А., адвокат Хухрия, и она сошла с трибунки, села где-то сзади.
За эти дни, пока тянулся суд, можно было стать, как выражались тут, процессуалистом, и Частухин впрямь понаторел кое в чем, однако не настолько, чтобы, ухватывая суть судебной фабулы, читать еще между строк.
То, что казалось ему существенным, суд, как бы второпях, упускал, а в мелочах, как бы топчась на месте, копался, и это сбивало с толку, лишало единственного тут, в суде, удовольствия разгадывать и предугадывать замысловатые, по его разумению, ходы судебной машины.
А все было, видимо, проще, машина работала на расчетных оборотах, продукцию выдавала согласно программе, и только профан мог вообразить, будто механики, состоящие при машине, в чем-то промахиваются или, напротив, излишне мудрят. Они не мудрили и не промахивались, а привычно, методично, буднично выполняли свои обязанности — следили за расчетным ходом машины. В ее расчет, видимо, не входило тормошить Частухина — он был забыт и не стал напоминать о себе. У него и мысли-то повернулись другой стороной, как всегда к концу судебного заседания.
Нужно было сразу же бежать на комбинат, вместе с командированным фирмой наладчиком продолжить испытания станка Ф-200, собрать техсовет, пересмотреть некоторые пункты перспективного плана, завизировать наряды на зарплату, вызвать начальника пожарной охраны и дать ему взбучку. Обычно к концу судебного заседания, когда мысли повертывались другой стороной, он сидел, как на огне, будто поджаривали его; лопалось терпение: работы невпроворот, а полдня-то нет. За это время он мог бы успеть и то, и это, и черт знает что еще, и право же, спокойнее было Хухрию, сидящему за барьером: полдня прошло, и не жаль.
Он зверел к концу судебного заседания: да закругляйтесь же, сворачивайте свою канцелярию, уводите арестантов, отпускайте вольных, им же работать! Нет, тянули волынку.
Публика расходилась неспешно, как из кино после сеанса, обмениваясь впечатлениями, а он теперь плевал на публику: пускай хоть пялятся, хоть презирают, хоть злорадствуют — ему нужно было идти работать. В дверях образовалась пробка — двери узкие, он протолкался, пуская локти в ход, сцепив зубы, молча, не собираясь ни перед кем извиняться. Хухрия с бригадирами вывели под конвоем, дали им дорогу, пускай дают и ему. А Муравьева вышла, видно, раньше.
В коридоре он столкнулся с В. И., своим адвокатом, и это было совсем некстати, потому что улизнуть, помахав ручкой, не так уж прилично, а выйти вместе — задержка: В. И. ходил, как речь произносил, — тяжело. Все шедшие за ними двоими обгоняли их.
— Пойдемте потихоньку, — словно бы попросил снисхождения В. И. — Ноги!
Прежде говорили по делу и не на ходу; у кого какая хворость — о том не говорили.
— А что с ногами? — спросил Частухин.
— Да ничего, — остановился В. И., передохнул. — Домина тут невысок, а этажи высокие, и лифта нету. Плохо.