Но это все в той жизни, прежней.
А в этой — ослаб до крайности, до смешного: авоську с овощами донести до дому — становился мокрый; куда там было браться за ремонт!
Таня залезла в долги.
Он вспомнил отраду молодости — радиотехнику, мастерил транзистор, придумывал новые схемы, увлекся; такая мелкая работа была ему по силам, но за нее не платили денег, а в доме царило безденежье.
Таня, однако, не унывала. Она вообще была неунывающей, чего не мог он сказать о себе, и даже в самые черные дни его болезни держалась героически, чего он тоже о себе сказать не мог.
Когда в семье двое и один из них ни при каких обстоятельствах не унывает, это не так уж мало. Это наполовину героическая семья.
Он захандрил, целыми днями валялся на тахте, а ее нужно было поправить, подтянуть пружины — он и это умел, да только руки стали не те. Он все умел, да только разленился, а что делать?
Что делать — было ясно, никакой головоломки не существовало: до болезни он работал на заводе и не увольнялся, а как бы механически выбыл, и если прежняя работа ему теперь не годилась, то, возможно, нашлось бы что-то полегче.
Это было ясно и ему, и Тане, но Таня не понимала, почему съездить на завод, посоветоваться, попытать счастья — мука и лучше валяться на тахте, чем куда-то идти и кого-то о чем-то просить.
Он проболел полтора года и столько же не был на заводе — отвык? Положим, за полтора года ни от чего и ни от кого не отвыкают, да притом, когда он болел, навещали его заводские ребята, но речи о будущем не было, потому что не было будущего, и все деликатно обходили этот пунктик. Его приводила в ярость такая деликатность, и вместе с тем он остро нуждался в ней; не нужно было разыгрывать бодрячка. К нему приходили прощаться, и он это знал, и появись он теперь на заводе, глядели бы на него как на воскресшего, а он еще не воскрес, и суеверное чувство не велело ему появляться там раньше, чем он сам убедится в своем воскресении. Он бы хотел прийти на завод прежним и занять в цехе свое прежнее место, но это было невозможно, и его пугала встреча с заводом. Он привык быть в самом пекле, на передовой, а теперь приходилось проситься в тыл, и это смущало его. Не то смущало, что ищет легкого хлеба, а то, что вынужден искать, — болезнь заставила, и стыдно теперь перед теми, кто знал его здоровым, как будто был виноват, что заболел. Мука — идти на завод, но нужно было идти, пересилить себя, а он внушил себе, что с маху не пересилишь, и пересиливал помаленьку, как самый последний слюнтяй.
То ли таким он был всегда, то ли болезнь подточила его.
Откладывая это со дня на день, он вскользь подумал, что разведать обстановку на заводе, переговорить в отделе кадров может кто-нибудь другой — не обязательно ему, и Таня прочла его мысли, спросила:
— Хочешь, съезжу?
Могла бы и она, ничего зазорного для него в том не было, но он возмутился:
— Бред! Завод не богадельня. И полномочные послы там не в почете. Тебя затюкают.
Она уже свыклась с его капризами, не перечила ему, а поступала по-своему, как ей казалось нужным, и на завод все же съездила — ну и правильно.
Ее там не затюкали, приняли радушно, передали кучу приветов, пообещали походатайствовать перед администрацией и сказали, что Славка Частухин должен не интеллигентничать, а заявиться собственной персоной и все решить на месте.
Разумеется.
Он так и сказал:
— Разумеется. А я тебе что говорил?
Дальше откладывать было некуда, но вдруг нанес визит Частухиным старый мамин друг дядя Коля — так называл его Частухин с давних пор, когда еще жива была мама.
Видимо, перед смертью она просила дядю Колю не забывать ее сына, и дядя Коля чтил мамину память, захаживал, помогал в случившейся беде. С этими больницами и дефицитными лекарствами Тане пришлось бы туго без него.
В этот раз говорили преимущественно о работе.
Дядя Коля сказал, что есть у него подходящий вариант, а на завод соваться не стоит: заводские условия, куда ни пристройся, требуют большого напряжения, нагрузочки те еще! Ростислав, дескать, сам на себе испытал, комментировать излишне. Со здоровьем не шутят!
Ужасно было в тридцать лет выслушивать такое и поневоле соглашаться. Частухин, однако, ничего не сказал в ответ.
— А что вы предлагаете? — Таня метнула суровый взгляд на дядю Колю.
Ему был оказан радушный прием, хозяйка старалась вовсю, но не лебезила перед гостем, а взгляд у нее всегда был суров — иначе не умела. Под этим взглядом дядя Коля сник.
— Даю слово, хорош вариант, — произнес он с меньшей уверенностью, чем прежде. — Как раз для Ростислава. Тихая контора. Приличные ставки. Система бытобслуживания по профилю наглядной агитации, рекламы. Имеют статус комбината. Требуются толковые люди. Технологи. Инженер по труду. Ну, Ростислав, — обретая прежнюю уверенность, спросил дядя Коля, — как ты смотришь?