— Они артисты, эти адвокаты, — сказал Частухин.
Была, судя по рассеянному виду, минута задумчивости у Муравьевой, но в следующую минуту она как бы встряхнулась, кивнула энергично:
— Со странностями, да. Однако дело знает! Силен мужик, и не смотрите, что неимпозантен.
Она всегда нахваливала В. И., а перехваливать было не в ее правилах и не с ее проницательностью — ошибаться.
— Я так на это не смотрю, — сказал Частухин.
Сидели втроем, стараясь не теснить друг друга, и хотя были не толстяки, а жались, и Таня, сидевшая посередке, жалась больше всех. Она могла пододвинуться к мужу, но муж не хотел этого, стеснялся то ли Муравьевой, то ли черт-те чего еще, или стыдно было за себя, едущего оттуда, и Таня, вероятно, чувствовала это, как чувствовала обычно все, что творится с ним либо только назревает.
Она все чувствовала и, пока ехали оттуда, ни разу не вступила в разговор, но не потому, что тоже, как и он, была стеснительна, нелюдима, а потому, что ей не следовало делать этого, и она это понимала.
Но, не вступая в разговор, она тем не менее следила за ним, и так живо, пристально, переводя пытливый взгляд с одного лица на другое, что никто из сидящих рядом не назвал бы ее безучастной скромницей, робеющей перед кем-то.
Она участвовала в разговоре, и это ее безмолвное участие стесняло Частухина еще больше, чем если бы она заговорила.
— Я вообще презираю импозантных людей, — сказал он.
Муравьева засмеялась:
— Какой вы радикал, Ростислав Федорович!
Он все боялся, что она забудется и назовет его Славиком.
— То радикал, то либерал… — буркнул он.
— Кстати, когда я выступала сегодня в суде, мне показалось, что Василий Иванович был недоволен вашими репликами, — вспомнила она, не придавая, однако, значения этому. — А вам не показалось?
— Я такой задачи не ставлю, — ответил он, — угождать кому-то.
Муравьева, говорили, была любящей, нежной матерью и взглянула на него по-матерински, снисходительно.
— Похвальная позиция, Ростислав Федорович. Но все-таки нам с Танюшей… — так же по-матерински взглянула она на Таню, — придется в вашу трактовку этой позиции внести некоторые коррективы. Ох, Частухин, — вздохнула она, — тяжелый вы человек.
То ли соглашаясь с ней, то ли собираясь возразить, Таня качнула головой и вслед за тем села свободнее, проговорила колко:
— Честные бывают легкими в довольно редких случаях.
Этим она без надобности выдала ему пристрастную аттестацию, и он вспылил:
— Помолчи!
— Не хулиганьте, Частухин! — с напускной суровостью одернула его Муравьева. — А то мы вас высадим. — Пришло, впрочем, время высаживаться ей самой. — Димочка, до семнадцати успеешь подхарчиться? — спросила она, открывая дверцу машины. — Ну и прекрасно, в семнадцать жду тебя тут. — Прежде чем выйти, она потрепала Таню по плечу, сказала наставительно: — Не ссорьтесь, ребята. На сегодняшний день нам необходима товарищеская спайка. А вы, Ростислав Федорович, не засиживайтесь в комбинате. Помните, что у вас теперь двойная нагрузка. Всего не переделаешь, вам нужно отдыхать.
Когда поехали дальше — без нее, с Таней, — он иронически похвалился:
— Видишь, какая забота!
Этого не следовало говорить, ирония, как видно, прозвучала слишком слабо; Таня презрительно промолчала, и, пока ехали, все ее внимание было обращено на Диму: она заметила учебник у него на полочке под рулевой колонкой, стала расспрашивать, где учится, куда готовится, и Дима по незнанию некоторых обстоятельств тоже похвалился сдуру своим консультантом-преподавателем, Ростиславом Федоровичем, а Тане это, конечно, не понравилось — лишняя нагрузка! — и она презрительно сказала, что Ростислав Федорович умеет кричать, но преподавать не умеет. «Мы его крика не слышим, — сказал Дима, — у нас тихо-мирно». И доехали до бульварчика, где Тане надо было выходить.
Частухин тоже вышел — на минутку: Таня дулась на него.
Было пятнисто под липами, свет, просеянный сквозь листву, зыбко переливался на Танином клетчатом платье; она прищурилась, сунула руки в карманчики, сказала как бы осуждающе:
— Молодо выглядит твоя Муравьева. А ты не говорил!
— Про то, что молодо выглядит?
Щурясь, прикрываясь ладонью от солнца, Таня произнесла раздельно, выразительно, с подковыркой:
— Нет, не про то! — Тотчас же на лице у нее появилась болезненная усмешечка, всегда выдававшая накипающую в ней сердитость. — Это же та самая, если не ошибаюсь… Которая покорила тебя на заре туманной юности. А ты не говорил!