Исчезнуть справочник не мог, склерозом он пока что не страдал, прекрасно помнил, где было поставлено, и значит, это — Таня.
И значит, тоже просвещалась, наткнулась на веселенькое чтение или шпионила за ним, подсматривала, как он конспирировался.
И значит, дрянной был из него конспиратор, пустая башка, не хватило ума оградить себя от слежки.
Он пошел на кухню, спросил сдержанно:
— Ты что-нибудь брала с моей полки? У меня пропажа.
Пропажа могла быть какая угодно, а он не сказал какая, но Тане пояснения не требовались, юлить не собиралась, отнекиваться не стала и глаз, чернеющих строго, не опустила.
— Давай не будем, Славка! Самообразование приветствую! Во всех видах знаний, кроме этого… В этом виде ударяться в самообразование — невежество. Похлеще знахарства.
Он, между прочим, наслушался сегодня проповедей и перебил:
— Где справочник?
Справочника не было, исчез, изъят, признан вредным, пускаться в поиски бесполезно — Таня не советовала.
А он посоветовал ей приберечь педагогику для ученичков, хлопнул дверью и вышел. Теперь, когда был у него ориентир, надобность в этом справочнике возросла во сто крат. Снимать с полки ценное издание, присваивать чужую вещь, уничтожать, выбрасывать — этого от Тани он не ожидал. Это возмутило его. Он был взбешен.
Она догнала его в коридоре, а он на ходу одевался, сказал, что пойдет прогуляться. Вообще-то ему рекомендовали вечерние прогулки, и в последнее время он прохаживался перед сном, но до сна было еще далеко.
— Постой! — как ученичка в своей школе, остановила она его. — Ты молчишь, а это глупо! Тебе дали направление на консультацию, а ты молчишь. И наговорили там чего-то, а ты скрываешь. Я же вижу!
Ей все было известно — значит, информировали; значит, ходила за ним следом и собирала информацию, а он надеялся уберечь ее от этого. Значит, не сумел.
Ему стало так жаль ее, что он готов был поверить в свою счастливую звезду, которая не допустит расправы над ним. Но в это поверить было трудно.
— Никто ничего еще не знает, — сказал он. — И нечего поднимать шум.
Она, кстати, вовсе не шумела; если кто и шумел, так это он.
— Давай не будем, Славка! — повторила она с прежней строгостью в голосе и с той же строгой чернотой в глазах. — У тебя малокровие, вот и все. Переутомление, тебе ясно? Ты тянешь всю механику цеха на себе.
— Все тянут на себе, — сказал он. — А кто перекладывает на других, того нужно гнать.
— Нет, ты организуй! Ты так организуй, чтобы распределялось равномерно!
А знала же, что не хватает слесарей, и знала, как ему несладко при таком некомплекте.
— С дураками говорить… — махнул он рукой.
Она на это не откликнулась никак — не расслышала, не слышала, не слушала; теперь уж, видно, все ему прощалось, а впрочем, он ведь и вообще при явной мягкости характера бывал с ней грубоват.
Она простила ему грубость, отпустила на прогулку, а он никуда не пошел бы, не явись ему какая-то важная мысль, пока еще неясная, требующая уединения.
Он вышел, сбежал с лестницы; мысль была такая: ему не хотелось уходить от Тани ни на полчаса, ни на час, ни насовсем — в целом мире никто не был так дорог ему, как она. Он, кажется, никогда не говорил ей об этом, избави бог такое говорить, но мысль была простая — никакое не открытие, и если лишь теперь учуял в себе эту мысль, значит, худо: пробил, значит, час распознать себя до конца. Его обожгла такая нежность к Тане, что он опять готов был поверить в свою счастливую звезду, но все-таки поверить было трудно.
Поверить было трудно и трудно сказать, верила ли Таня в то, что говорит, однако отлегло, будто самое тяжкое он преодолел; и пусть даже говорила лишь затем, чтобы успокоить его, — все равно отлегло, потому что не могла же она, успокаивая его, не успокаивать и себя, а он только того и хотел: ее спокойствия — не своего.
Тихо было на улице, бело, просторно, видно далеко, и самые дальние городские огни светились отчетливо, чисто, как через тщательно промытое стекло. Сыпал сухой снежок, но в этой зимней белизне был неразличим и лишь потом стал ощущаться на лице, словно в летнем лесном сумраке невидимая мошкара.
Все это, однако, уже не принадлежало ему.
Он подумал так впервые в жизни, и тотчас же странное, тупое, потустороннее, пожалуй, чувство подтвердило: «Это уже не твое!» «Не мое?» — тоскливо переспросил он, но спорить не стал.
Спорить было бесполезно, да и не чувство это странное кольнуло его, а кольнула тревога за Таню, которая все в нем каким-то чудом угадывала и могла, стало быть, угадать и это странное чувство.