Он зацепился за этот колышек.
Жизнь бесконечна, круговорот ее незыблем, листья желтеют, опадают, но вновь распускаются почки и вновь зеленеет лист на ветке, такой же точно, как прежде, — той же породы, от того же дерева, и так продолжается дотоле, доколе дерево не умрет. Листья умирают как листья, чтобы повториться; деревья — как люди. Лес можно насадить, но это будет другой лес. Он, человек Частухин, хотел жить в своем лесу, а не в чужом. Он хотел быть этим деревом, а не другим. Ему нужна была своя жизнь, а не чужая. Другой жизни он не желал — только этой.
А в этой ему зачлось еще не все из того, что внес он в долговую кассу: смирение, терпение, готовность к неизбежному; за эту, прожитую жизнь, наполовину недожитую, плата была высока, и, значит, недоплатил, и сборщики душевных податей велели вывернуть карманы, съязвили вроде бы: с пустым карманом легче уходить; еще парадокс припомнили — насчет пустой души; сам объявился предсказателем, дождался-таки рецидива, прижало крепенько, свалило с ног, и негде было Тане искать спасения, кроме как в той самой клинике, признавшей его обреченным, отказавшейся от него, и снова он попал туда, но уже без надежды выбраться.
Теперь уж, впрочем, мало значило, откуда выбираться, то есть уходить, и, вопреки прежним мудрствованиям или вдобавок к ним, внезапно навязалось ощущение всеобщей катастрофы, о которой не подозревали, а он ее предвидел, потому что уходил, и, следовательно, рушилось все сущее, настал конец всему, и это был не сон, не бред — он мыслил здраво.
Он даже попросил прощения у Тани — мысленно — за Муравьеву и объяснил, что Муравьева — это не живое существо, а символ веры, мамина комсомольская молодость, ее продолжение, ее другая жизнь.
Он думал, будто все исчезнет, когда его не будет, — мир померкнет, рухнет, но мир не рушился, не мог исчезнуть, в этом тоже была вера, и, как бы утверждая ее, он сказал Тане, что личное сводить к всеобщему нельзя, а нужно к личному прикладывать всеобщее, соединять.
Он, кажется, сказал это в бреду или же вовсе ничего не говорил, только подумал, и вот еще что осенило, хоть в этом новизны и не было, но для себя, для очищения от прежних парадоксов, для укрепления душевных сил имело смысл: немыслимо уходить с пустой душой, без веры, трудно, и вера должна быть истинная, всеобщая; он потому и не впадал в отчаяние, что вера в нем жила, и с ужасом подумал, как страшно было бы ему, если бы ее не стало.
Все лето он барахтался, тонул, и в этой клинике спасатели вытаскивали его из воды, откачивали, снова опускали в воду — иного способа у них не было, и он опять захлебывался, шел ко дну, и Таня приказывала ему барахтаться, всплывать, бить по воде руками и ногами, хвататься за соломинку, а может, и не приказывала ничего — сама барахталась, звала на помощь спасателей, выматывала им нервы, не давала ни минуты покоя, звонила по междугородному в другие клиники, кого-то уговаривала, кому-то угрожала, и, глядя на нее, вернее — прислушиваясь к отзвукам ее неслабеющего голоса, он бил по воде руками и ногами, барахтался, всплывал, хватался за соломинку.
Осенью, едва только начались занятия в школе, Таня вытребовала себе отпуск за свой счет, наскребла деньжат на дорогу, наделала долгов, пренебрегла разумными предостережениями ученых и неученых скептиков и повезла его, еле живого, черт-те куда, в дальнюю даль, в единственное медицинское учреждение, которое хоть что-то обещало.
16
Частухин был злой, отпустил директорскую «Волгу» за два квартала до комбината, прошелся немного, проветрился, но добрее не стал. Без него в кабинете накурили, намусорили, не предполагая, что вернется после судебного заседания, — тоже заседали; он накричал на уборщицу, перелистал сводку диспетчерской службы и не подобрел: в цехе Хухрия — по старой памяти так называли — срывалось дневное задание.
По старой памяти за советом прибежала лаборантка, сборщица профвзносов, сообщила потихоньку, оглядываясь на двери, что Маргарита Максимовна, Рита из машбюро, целыми днями плачет: ей в райсовете ничего не говорят, ссылаются на объективные причины, тянут, а местный комитет весь в отпусках — что делать?