— При чем здесь я? — взорвался он. — На черта мне ваша Рита! Я был под следствием, когда это заварилось, теперь под судом. Кто будет со мной считаться? По-вашему, мне делать больше нечего, как утирать кому-то слезы? — расшумелся он, не обращая внимания на умоляющие жесты перепуганной просительницы. — Дайте ей валерьянки!
Он снял, однако, телефонную трубку, справился в райсовете, намерены ли они держать свое слово, которое взял с них еще зимой, и они ответили, что слово держат и уже фактически сдержали, о чем он извещен был на прошлой неделе, а его действительно известили, потому что хоть и был тогда подследственным, но занимался этим делом еще с зимы, не обнадеживая никого, в том числе и Риту. Он вообще не любил обнадеживать, трепаться зря в таких случаях и, если удавалось добиться чего-то, старался, чтобы лавры благодетеля достались кому-нибудь другому. У него была идиосинкразия к этим лаврам.
— Идите, успокойте Риту, — сказал он. — Только, пожалуйста, не впутывайте в это дело меня.
Разбирая бумаги, накопившиеся за день, он представил себе, как было бы знатно, кабы не впутывали, не дергали, не тормошили, не заваливали бумагами, не приходили поминутно за каждой мелочью, — кабы поменьше людей, побольше машин: с машинами он был на «ты», с людьми не получалось.
«О чем я? — спохватился он. — А суд? А приговор? Последние, может статься, денечки…»
Не забывалось, хотя и забывал об этом временами, как бы раздваивался: тот, бесправный, томящийся в суде на передней скамейке, был не он или не настоящий он, а настоящий был здесь, и дергали, тормошили, и неизвестно, сколько оставалось ему быть здешним, настоящим.
«Вали на Хухрия, — сказал он себе. — Закапывай бригадиров. Оправдывайся, отбивайся, не признавайся — выпутаешься!»
Он был зол, подкалывал себя нарочно.
Уже шумели в коридоре, разбегались по домам, он глянул на часы: пора, но только не ему; и отворилась дверь, кого-то принесло, кто-то стоял на пороге, не входил, а он, замученный бумагами, не отрывался от них, домучивал, дочитывал и лишь потом, дочитав, домучившись, оторвался.
В дверях стояла Муравьева.
Он посмотрел на нее вопросительно, она на него — с укоризной, будто уличив в чем-то дурном, и покачала головой, а он развел руками и виновато усмехнулся, но ему было приятно, что она уличила его. При этом они ничего не сказали друг другу, только обменялись взглядами: он сидел за столом, она стояла в дверях и потом, притворив дверь, пошла себе, а он подумал, что и того ему достаточно, и на том спасибо.
Еще не дочитаны были протоколы техсовета, он взялся за них напоследок, чтобы достойно завершить свой скучный кабинетный труд, и вроде бы вникал в то, что читает, но понимать не понимал, а силился понять, чего ему достаточно, за что спасибо, почему вдруг подобрел и как быть с Таней: мстить за нынешнее, несправедливое, оскорбительное или пощадить ее, признаться, что и сам себя не понимает.
Он пошел в свой экспериментальный цех, к машинам, а не к людям, но в этот раз среди машин ему стало одиноко, и слишком послушны были они, чтобы разозлить его, подобревшего по-глупому, по-мальчишески и жаждущего вновь ожесточиться.
Это нужно было для дела: ведущий цех, лишившийся Хухрия, срывал дневное задание; и нужно было для разговора с Таней: у добренького на языке не то, что на уме.
Он пошел к людям, разругался с новым начальником цеха, просидел там до темноты, кое-что подметил, кое-что подсказал: глаз-то заводской! В конце концов его усердие было оценено по заслугам, но сам-то он подозревал, что усердствует сверх меры, оттягивает домашний разговор.
Домой он явился, впрочем, настроенный по-боевому и был горд, что явился так поздно, это подчеркивало перед Таней его независимость, ему уже виделась та самая свобода, которую собирался отвоевывать у Тани, и разговор с ней не пугал его ничуть, хотя еще неясно было, о чем говорить, и все зависело от того, что скажет Таня, но говорить в этот вечер не пришлось: примчался сосед по этажу, стряслось что-то с телевизором, а из Москвы передают футбол, интереснейший матч, показывают после программы «Время» в записи.
Таня вышла к соседу и сказала, что Ростислав Федорович только с работы. «Да там пустяк, возможно, — сказал сосед, — на пять минут». — «Черт бы вас побрал с вашим футболом», — сказал Частухин и взял чемоданчик, где были у него инструменты и приборы. «Надо менять квартиру, — сказала Таня, — в этом доме поесть человеку не дадут».