И в этот раз, давненько не видав матери, дочь нашла ее цветущей и бодрой. Что же касается повседневного общения, то они постоянно перезванивались, и мать не отставала от событий, происходящих в доме дочери.
— Проводила?
— Проводила! — Это было сказано с облегчением, но и с налетом некоторой мрачности.
Мать подхватила первое, не желая, видимо, замечать второго.
— Ну и слава богу! Скатертью дорожка! До тебя ему еще расти и расти. А это не муж, который стоит на десять ступенек ниже.
— Какой ни есть, а мужик, — сказала дочь. — Без мужика тоже, знаешь, не мед…
Мать возмутилась:
— Меду такого век бы тебе не иметь! Ты же сама говорила, что вы по месяцам не живете. Это не жизнь. Тебе нужно строить новую. Ты посмотрись в зеркало. Тебя в кино снимать.
Дочь посмотрелась, поморщилась.
— Не нахожу.
— Ты самокритику развивай в своем коллективе, — сказала мать. — С твоими данными… Все у тебя впереди!
Мать сидела в кресле, дочь расхаживала по комнате, рассеянно поглядывала в окошко, присаживалась на миг и вскакивала: не сиделось, смутно было, недоставало чего-то, одолевала жажда деятельности, что ли.
— Все впереди, конечно, а это позади, — сказала она. — Перегорело что-то. Мужики противны, никем не могу увлечься и не хочу. Рано, пожалуй?
Мать всплеснула руками:
— Кошмар! В твои годы! О чем ты говоришь? Сядь, пожалуйста. Не мельтеши. Это период. У тебя нервы.
Села.
— Есть, мама, мужичок. Такой пучеглазый, медведистый, верста, от бога инженер. Мой заместитель. Я б его закрутила, но женат.
— Частухин? — ужаснулась мать. — Он же, по твоим рассказам, мальчишка. Тоня! На службе? Это тебе надо? Ты уже обожглась на том корреспонденте, я тебя умоляю!
— С корреспондентом ты знаешь. — Дочь побарабанила пальцами по столу. — Сплошная инсинуация. Частухин в другом плане. Но можешь быть спокойна. Я уже не та, что была.
— Выбрось из головы! — сказала мать. — Тебе нужна любовь.
— А где ее взять?
— Где взять, у старушек не спрашивают! — Мать приосанилась. — Мы в тех краях давно не прописаны. Тебя кормить?
Кормить было нечем — это ясно; домашним хозяйством мать принципиально не занималась, обедать ходила в ресторан, где ее знали, завтракала и ужинала в кафе — поблизости; это, считала она, рациональней, чем бегать по магазинам и гнуть спину над кухонной плитой.
Дочь была не голодна, эксплуатировать мать не собиралась.
Тянуло сюда, теперь потянуло к Милочке.
— Едем, старушка, на дачу, — предложила она. — Я умру, если не поеду. Ты же видишь: нервы! Удивляюсь, как я с утра не поняла, что мне нужно. Мне ничего не нужно, только на дачу!
Ей ничего не нужно было, только к Милочке.
Мать сказала, что рада бы повидать внучку, но там еще и мегера; ехать с ночевкой, навязываться, унижаться, улыбаться, кланяться — это, сказала она, исключено. Увы, уговоры были бесполезны.
В электричке дочь подумала о матери с благодарностью: не старится, не хнычет, никого не обременяет, живет полнокровной жизнью. Еще бы помирить ее со свекровью! А то небось забылось, что мать пятнадцать лет подряд настраивала против Павла? То забылось. «С прошлым надо расставаться, смеясь и играючи», — подумала дочь, но слезы опять навертывались на глаза. Ну, баба! Это на работе слыла она железным мужиком, а внутри была из того же обычного бабского теста.
Вот и сердце ныло.
Ну чего бы ему ныть? Олег в лагере — под присмотром, там вожатые, воспитатели, дисциплина, песчаный пляж, неглубокое, тихое озеро, инструкторы по плаванию; Милочка — со свекровью, кушает хорошо, загорела, поправилась, погода отличная…
Погода летная, трасса испытанная, машины надежные, экипаж опытный, Павла ждут, встретят, устроят, обеспечат самостоятельной работой.
А сердце ныло.
Сердцу почудилось что-то неладное на даче. Павел был там третьего дня, но ребенку, чтобы перекупаться, перегреться, простудиться, заболеть, много ли надо? Сердце подсказывало, что на даче беда, — с утра еще подсказывало, подавало тревожные сигналы.
Далека была дача, зря сняли в такой глуши, просчитались малость, не учли, что если какая беда…
Нужно было подумать о другом, отвлечь себя от этого.
Она повесила сумку на крючок, стала у открытого окна; посвежело, вечерело, запах был степной, предвечерний, изумительный.