С Павлом семейная жизнь разладилась сама собой, без крупных ссор, без острых противоречий, хотя к этому шло, и надо было принимать срочные меры, но мер таких ни он, ни она не приняли.
«Ему недоставало не только таланта в работе, но и смелости, — подумала она, — впрочем, то и другое из одного ряда».
Разумеется, она могла бы похлопотать за него, перевести куда-нибудь, закрыть глаза на принципы, в свое время были такие возможности, но время было упущено, а после скандала с квартирой, с особнячком, возможностей тех уже не было.
Ездили с Милочкой, с Олегом на Рижское взморье, дети — вечная забота; не находилось ни минуты, чтобы подумать о себе, о своих отношениях с Павлом, и месяц промелькнул, в поезде возникла горечь: не так нужно было с детьми, иначе; и вспомнила, как, не сдержавшись, в сердцах, крепко и больно отшлепала Милочку, накричала на Олега, а Милочке, оказывается, нездоровилось, была с температурой, оттого и капризничала, и следовало извиниться, что ли, загладить как-то свою вину, но не получилось.
«Нет, нельзя так, — подумала она, — это же мои, единственные».
Такой сильной на работе, такой властной чувствовала она себя и — такой слабой, безвластной с детьми. Воевать, приказывать, убеждать, организовывать — всякий день на пределе, это же нервы, колоссальная затрата энергии; еще и дома война? Еще и с детьми? «Нет, не могу, — подумала она, — я вынуждена передоверять детей свекрови, для меня они моя душевная разрядка, а не война».
Она говорила Милочке: «Делай так!» Учила. Как еще учить? Изо дня в день? Она учила изо дня в день. «Делай так». А Милочка делала по-своему, изо дня в день.
Когда родился Олег, залепетал, стал на ножки, задумано было воспитывать его по строгой системе, по науке, и набрала всяких умных брошюрок, начиталась, но потом на все это махнула рукой.
А Павел играл в шашки.
Она не раз ловила себя на том, что память о себе стирается, тускнеет, память о детях крепнет: как росли, вырастали, взрослели, первое лето, второе, десятое — словно дневник, заученный наизусть. Но и помимо детей были у нее счастливые годы, увлечения, привязанности — страницы прочитанной книги, кадры полузабытого фильма, что-то чужое, как будто не с ней происходившее, а все, что с детьми, — ее, свое, личное, трогающее до слез.
В кругу приятельниц она постоянно заговаривала о детях, о Милочке, об Олеге, и понимала: никому это не нужно, — а удержаться не могла. Психоз.
«Мания, — подумала она, — самозащита от вечной тревоги за детей, от вечных сомнений в том, что вырастут умными, сильными, приспособленными к жизни».
Есть матери слепые либо в розовых очках, а она была зрячая, очков не носила, все видела в подлинном свете, но не умела ничего изменить или не хватало ее на это.
Однажды говорили с Павлом о Милочке: малышкой была забавна, симпатична, как все дети, а повзрослев, стала дурнеть и дурнеть. Павел вперед не заглядывал, разве что в шашках своих строил дальние расчеты, и сказал тогда со свойственным ему легкомыслием: «Ничего. Выправится».
Такие, неудалые, не выправляются.
Еще годик, два, и проснется в Милочке девичье, неизбежное, а там и влюбится, не найдет взаимности: все танцуют — она не приглашена, веселятся — у нее на душе кошки скребут, и так всегда в сторонке, не смея подойти к тому, кто люб, и так всю жизнь — с душевной травмой. Кого винить? Ну, не родителей же, не мать, которая за свои тридцать пять лет не знала, что такое быть в сторонке, глядеться в зеркало с болью. Какие были мальчики и как увивались вокруг, как бегали за нею! И в голову не приходило, что может быть иначе. Теперь, когда дочь росла дурнушкой, росло и чувство вины перед ней — вместе с тревогой за ее судьбу, с тоской при мысли, что в один прекрасный день увидит себя в зеркале, поймет бесполезность девичьих порывов, тщету надежд и вынуждена будет тешиться иными надеждами — на будущий успех в работе, в науке, черт знает в чем еще, что призрачно, зыбко, нетвердо и на что уповает всякая женщина, лишенная личного счастья. Но для женщины оно ничем не заменимо, и никакие иные радости не восполнят роковой потери, а надеяться на крупный выигрыш по купленному за полтинник лотерейному билету — это, разумеется, из области иллюзий. За полтинник счастья не купишь.
Как больно было наблюдать дочь в детских играх, в ее неистовом старании принарядиться, прихорошиться, показаться краше подружек, выторговать себе главную роль — инстинкт! Сейчас хотя бы, когда все хороши и еще не слишком заметно, кто лучше, кто хуже, воспользоваться этим равноправием! Инстинкт: пока не поздно.