А у нее такого не было — ни в детстве, ни в отрочестве, ни в юности: не мыслила себе, чтобы кто-нибудь отнял у нее первенство, безраздельно ей принадлежащее.
Не отняли.
Всем не дается поровну, она получила сверх нормы и так же приучилась брать — за чей-то счет, за Милочкин, наверное. «Вот в чем вина перед детьми, — подумала она, — а вольная или невольная, символическая или реальная — то уж не столь существенно».
Олег учился кое-как, был рассеян, нерасторопен и ни к чему основательному, серьезному не проявлял интереса.
Она не могла переделать его, как не могла поделиться с Милочкой своими фондами, полученными сверх нормы. Она не могла вложить в детей себя, но компенсировать то, что им недодано, должна была.
Как? Чем?
Это впервые — тут, за воротами дачи, докуривая сигарету, — она подумала о такой компенсации, а прежде только страдала, болела душой, как всякая мать.
И кажется, этот внезапный мысленный поворот придал ей бодрости, словно из состояния безволия, бессилия, бездействия она совершила скачок в обычное свое, рабочее состояние.
Кстати, на другой день, в городе, в комиссионном магазине, куда она прежде никогда не захаживала, ей попался на глаза старинный серебряный кубок — антикварная вещь, говорили, из тех, которые всегда в цене. Она посоветовалась со специалистами, а деньги у нее на книжке были, и решила рискнуть, взять: все-таки что-то незаурядное с точки зрения эстетики, да к тому же деньги разойдутся, а это останется Милочке, — вырастет, оценит или по крайней мере распорядится этим как захочет.
18
Судья сказал, что будет продолжать допрос явившихся по вызову свидетелей, а тех, которые не явились, оповестят вторично и выяснят причины неявки.
Не зря, уходя, прихватила Таня зонт: сперва нахмурилось, потом покапало и, когда, пожевав бутербродик, запив его остывшим чаем, помыл, как велено было Таней, посуду, собрался на комбинат, вовсю полило — с ветром, с бурей, с грозой. Он думал переждать, но не утихало, и пошел прямо в суд, промок. Удивительно было, как не остановила погода свидетелей — тех, что явились.
Два года назад оказался под угрозой квартальный план, и, чтобы не зашиться, навербовали на работу временных — по предложению Хухрия. Теперь суд взялся за них: как принимали, да как оформляли, да почему этак, а не так.
И не так, и не этак вышло утром с Таней — несуразно: то ли объяснились, то ли нет, и временем не располагали, и время выбрали не подходящее для объяснений; не то было жизненно, о чем говорили, а жизненно было — суд: как повелит, так и будет, и, если повелит не так, а этак, все прочее утратит смысл, превратится в ничто, развеется по ветру.
Сейчас же, сию минуту, одним крепчайшим ударом нужно было вбить себе в голову и, чтобы застряло там прочно, не выскакивало, — отбиваться, находить разумные оправдания, прислушиваться к здравым советам, выбираться из топи, на сушу, защищаться во что бы то ни стало, не поддаваться убийственной апатии.
Он и раньше, конечно, стремился к этому, однако неосознанно, порывами, то загораясь, то потухая, а теперь с решимостью, окрепшей внезапно, неколебимо; и, как в пору своей болезни, словно хватаясь за соломинку, невольно бросил отчаянный, взывающий о помощи взгляд в сторону адвокатского столика, но В. И. сидел потупясь, недвижимо, отрешенно от всего, что происходило, подпирал рукой тяжелый подбородок и прикрывал глаза, будто они слипались или слепил их яркий свет.
Свет был неяркий, горело несколько ламп по бокам судейского стола, пришлось зажечь: по-прежнему лил дождь, громыхало — то далеко, то близко, гроза то уходила, то возвращалась.
Вызвали свидетеля с телефонной станции — того самого, который был зачислен временно на должность инженера по труду. В этой должности он, разумеется, не работал, но зато, как договорились с ним, помог установить телефоны на всех производственных участках да еще наладил селекторную связь. Полгода ему платили полную ставку, а это было незаконно.
— Вам известно, свидетель, положение о совместительстве? — спросил судья и недовольно покосился на окно: сверкнула молния.
Окна позакрывали — заливало с улицы, в зале было душно, а кроме того, гроза, то уходящая, то возвращающаяся, отвлекала суд от дела, а когда раскаты грома учащались, девушка-секретарь не слышала, что говорят.
— Свидетелю положение известно, — повторил судья для этой девушки, для протокола, и еще спросил: — При поступлении на комбинат вы предъявляли трудовую книжку?