— Простите, — сказал Частухин. — Я не бухгалтер.
Он понимал, что это не ответ и что по службе он в ответе за бухгалтера, за Хухрия, за Муравьеву, поскольку нету ее в зале, и не собирался уходить от этого ответа, но все же справедливость запротестовала: с какой же стати одному — за всех?
Он понимал, что должен отбиваться, защищаться, но выставлять себя невинной жертвой было выше его сил, а значит, так: один — за всех, пока что — да, потом наклюнется какой-то выход, еще не кончен суд, не все еще страницы перелистаны, потом, потом, подумал он, пока что у него другого, приемлемого выхода не было.
Все понимал он, отдавал себе отчет во всем, и только это, единственное, смущало его: какая-то не поддающаяся разумному обоснованию странность в том, как вела себя прежде с Хухрием Муравьева.
19
К весне, согласно графику внедрения новой техники, экспериментальный цех был смонтирован, подготовлен к сдаче в эксплуатацию, и прошлись по цеху, полюбовались — цех был красавец.
— При нашей бедности… при наших материальных и людских ресурсах… такое отгрохать за два года! — сама с собой заговорила Муравьева, расхаживая между станками, уходя и возвращаясь. — Ты, Славик, сила! — указала она пальцем на него, словно бы в худом изобличала. — А еще брыкался: не хочу, не умею! Я бы тебя расцеловала, но, думаю, тебе больше улыбается денежная премия. Сделаем, Славик! — пообещала она и пошла по цеховому пролету, оставив его в немом стеснении, почуяв, наверно, что стеснен.
А может, ничего она не почуяла, потому что за два года утвердилась в особой, вовсе не начальнической манере обращения с ним, привыкла к тому, что манера эта свойская по-прежнему непривычна ему и всякий раз он теряется, когда остаются вдвоем. За два года у них могли быть и разногласия, и недоразумения, и конфликты, но ничего этого не было — редкостное явление, если учесть, что сам он видел свои служебные промахи и она конечно же видела их, не могла не видеть.
Наверно, все ему прощалось ради этого цеха.
Цех был красавец, однако еще безжизненный, безмолвный, безлюдный; музейная тишина царила под застекленными сводами; жадно разглядывая экспонаты, Муравьева расхаживала по музею, ни к чему не притрагиваясь; она была не инженер, и инженеру это сразу было видно.
— Теперь остановка за кадрами. — Покружив по цеху, она подошла к Частухину, сказала без всякой озабоченности и совсем уж бодро добавила: — Это беру на себя.
Что брала на себя, то исполняла отменно, и нюх на людей, нужных комбинату, был у нее безупречный. Поговаривали, кстати, будто Хухрий метит в начальники нового цеха и уже заручился поддержкой руководства. Это была бы ошибка.
— С чего ты взял, Славик? — не слишком удивилась Муравьева. — Болтовня! — Помолчав, она спросила: — Ты все еще не контачишь с Хухрием?
Он все еще не контачил и контачить не собирался.
— Не люблю жульничества, — сказал он.
— А кто, интересно, любит? — рассеянно проговорила Муравьева и лишь потом насторожилась: — Есть факты?
Фактов, собственно, не было, но кое-что внушало подозрения.
— Когда вы ездили в Речинск, отозвал из отпуска таких-то и таких-то. В связи со срывом месячного плана. Потом я узнаю, что никто не отозван, а наряды на них выписаны и переданы в бухгалтерию для оплаты.
Муравьева сдвинула брови.
— Давай-ка пройдемся к нему.
Идти туда не было желания, она могла бы зама своего, заслужившего похвалу, избавить от этого малоприятного визита, но пошли.
Он, видно, огорчил ее, настроил против Хухрия — она по дороге молчала, задумалась, а он осмелел, решился сказать о том, что давно уже было у него на уме:
— Подыскивайте главного, Антонина Степановна. Хочу в новый цех.
— Куда, куда? — она замедлила шаг, прищурилась.
— Помпотех — это точно по мне, — сказал он. — Не пожалеете.
Уже забыто было, как выискивал после болезни работу полегче и на комбинат пошел в надежде на такую работу, — теперь морочливая должность ответственного за цеховую технику казалась ему пределом мечтаний в сравнении с должностью, которую занимал.
— Первый раз вижу человека, вымаливающего себе понижение по службе, — вроде бы весело, но и с досадой сказала Муравьева и бросила на него беглый, недоверчивый взгляд. — За какие грехи я буду тебя понижать?
— Вы формалистка! — вспылил он. — Вы чтите табель о рангах, а не служебную целесообразность!
И к этому она уже привыкла — к его внезапной вспыльчивости.
— Тихо, Славик! Слушайся старших, и все будет в ажуре.