Он промолчал, потому что шли по коридору к Хухрию и кругом были люди.
С Муравьевой здоровались приветливо, почтительно, а с ним, Частухиным, похоже, вовсе не здоровались, полагая, видимо, что, раз он вроде бы сопровождающий, идущий на полшага позади, его приветствовать не обязательно, да еще и примелькался за эти дни, наведывался в цех и был уже нынче по поводу прокладки дополнительного кабеля, а Муравьева появлялась редко.
Но зато, появившись, никого не оставляла без внимания, находила доброе слово для каждого, и секретаршу Хухрия ласково потрепала по щеке, спросила, как живется, как работается, и даже кофточку на ней, какую-то особенную, приметила, одобрила.
Хухрия в кабинете не было.
— Сбегай, милая, разыщи, пожалуйста, — попросила Муравьева. — Мы с Ростиславом Федоровичем подождем. — Она толкнула дверь, вошла в кабинет, села за стол, брезгливо отстранила бумаги, наваленные в беспорядке. — Отдыхай, Славик.
Он сел поодаль.
— К вопросу об экспериментальном цехе. — Она взяла карандашик со стола и постучала, будто открывая деловое совещание. — У тебя, Славик, узкий взгляд. Боюсь, что ты близоруко смотришь. На этот цех, экспериментальный, ты смотришь как на завершение нашей модернизации, а я смотрю как на стартовую площадку.
— Я смотрю как на точку приложения своих сил, — сказал он.
— Близоруко смотришь, — повторила она. — Таких точек будет множество. И на каждую ставить инженера с твоей квалификацией? Нет, милый, это расточительство. А экспериментальный цех всего лишь трамплин, С этого трамплина мы прыгнем в завтрашний день, — карандашиком она показала, как будут прыгать. — В завтрашний день, то есть в мощное производственное объединение, которое скушает мелкие родственные предприятия, проглотит их, понимаешь, или выплюнет, что нерентабельно. Работы, Славик, непочатый край!
Она всегда увлекалась, заговаривая об этом.
А он тревожился за нее: вытянет ли? масштабы-то! — и за себя: с него-то какая подмога?
— Не веришь? — спросила она, словно бы жалея его, неверующего.
— В вас верю, — трудно выговорил он, потому что стеснялся таких признаний. — А министерство? Поверит ли?
— Вот! — пристукнула она карандашиком по столу. — На это я тебе скажу так: никакая самая радужная перспектива, обещающая реальный производственный эффект, не падает с неба. Ее необходимо пробивать. А пробивать надо умеючи. Во-первых, с умом. И во-вторых, иметь почву под ногами, выбрать благоприятный момент. Почва есть. — Она положила на стол карандашик, прикрыла его ладонью. — Принцип объединения одноотраслевых предприятий по-прежнему актуален. Народнохозяйственные преимущества такого принципа доказаны жизнью. А момент… Нужно читать газеты, — чуть усмехнулась она и погасила усмешку. — Умело пользоваться внутриведомственной информацией. Что за вопросы ставит коллегия, как решает. Какое-нибудь частное постановление, за него можно ухватиться. Сегодня рано, послезавтра поздно, так и у нас бывает, Славик.
Она хотела добавить что-то еще, но явился Хухрий. Он был в рабочем халате, перепачканном краской и мелом; рукава засучены, и локти тоже были в краске.
— Зрелище! — не дав ему произнести ни слова, напустилась на него Муравьева. — Вы, Яков Антонович, кем будете: начальником цеха или маляром? Командиром или уже разжалованы? Если не разжалованы, извольте соблюдать соответствующую форму!
Хухрий ответил, пожалуй, с гордостью:
— Такая работенка, Антонина Степановна, — и пошел к стенному шкафу, снял халат, повесил, надел затрепанный пиджачишко.
— Какая работенка? Завтра вы займетесь чисткой сортиров и будете таким путем завоевывать авторитет у рабочего класса?
Хухрий был волосат, давно не стрижен, брит не слишком тщательно; в лице, в руках, которые он нервно потирал, преобладала густая чернота.
— Потребуется — пойду, — произнес он вызывающе. — Сортиры тоже объект моего хозяйства, и спрашивают с меня. У вас, Антонина Степановна, семь нянек, а я начальник цеха, нянек нету.
— Это видно. — Муравьева поворошила бумаги на столе. — Вот ваш стиль! Ералаш! Катавасия — именины попа Афанасия! Заходят люди, берут пример. Нянек, говорите, нету, а сколько вы лишнего сброда понабрали? Где наше штатное расписание? Вот тут должно быть, — хлопнула она ладонью по столу. — Под стеклом.
Хухрий послюнил палец, попробовал стереть с руки краску, но она не стиралась, и он рассердился.
— Присядьте, — любезно сказала Муравьева. — Сделайте одолжение.
— Вы же заняли мое место, — проворчал Хухрий и повернулся к Частухину, словно призывая его в свидетели.