Свидетель, однако, на призыв не откликнулся — мрачным взглядом дал понять Хухрию, чью сторону держит. А Муравьева сказала как бы с завистью:
— Ну, Хухрий! Ну и хам! — Но место ему уступила, пересела.
— Да я шучу, — плюхнулся он в свое драгоценное кресло. — Это данные у меня тут. Под рукой. Цифры. Чтобы вести дальнейшую беседу.
— Не собираюсь беседовать с вами. — Муравьева встала, пошла к дверям — прошла и вернулась. — Ваши данные, ваши цифры мне до лампочки. Вы мне скажите, сколько еще будет у вас продолжаться чехарда с кадрами?
Хухрий выдвинул ящик стола, порылся там, но видно было, что роется бесцельно, ничего не находит и находить ему нечего.
— Чехарда? — словно бы придрался он к слову и спросил, разыгрывая крайнее изумление: — Какая чехарда?
— Вы мне тут комедийных представлений не устраивайте, — сдержанно, но грозно сказала Муравьева и остановилась перед Хухрием, уперлась руками в стол. — Набираете людей с улицы, неизвестно кого, откуда, по какому разряду, без предъявления паспортов, заочно, на основании каких-то цидулек, заявлений, черт-те кем написанных и черт-те кем подписанных. Скупка мертвых душ по Чичикову! Вы Гоголя читали?
— Проходил, — порылся Хухрий в ящике.
— Оно и чувствуется, — съехидничала Муравьева и сейчас же нахмурилась. — Сказать бы, что показатели в целом по цеху на высоте! Чтобы не стыдно было докладывать куда следует. Так нет же!
Хухрий порылся в ящике, пожаловался, не поднимая головы:
— Ростислав Федорович режет меня без ножа. Дыхнуть не дает. Февраль — пересмотр расценок. Март — пересмотр расценок. Пересматриваем, пересматриваем, занижаем, занижаем… — затвердил Хухрий. — С такой политикой не ждите показателей…
— Вы мне это бросьте! — погрозила ему пальцем Муравьева. — У вас тут безобразия творятся, самовольничаете, черт вас побери, я бы еще не так выразилась, не будь здесь Частухина! На этом закончим, учить вас не стану, вы ученый, сами знаете, где лево, а дальше, если повторится, буду с вас шкуру драть! У меня до первого командировка, доложите Частухину о принятых мерах. Пошли, Ростислав Федорович, — подала она знак рукой. — Хватит воду в ступе толочь.
Про эти фиктивные отзывы из отпусков она, как видно, упомянуть забыла.
Но уже пошли-таки, вышли за ворота; сразу за цехом начинался сквер, серый, пепельный, голый вблизи и зеленоватый вдали: распускались почки.
— Девчонкой я была сентиментальна, — сказала Муравьева, вглядываясь в эту дальнюю, слабую прозелень. — Весна, мечты, порывы… Увлекалась поэзией… А ты, Славик? Нет, наверно? Ты ж технарь!
— Я больше техникой, да, — виновато признался он.
Она усмехнулась:
— Гоголя проходили! Толстого тоже? Эх вы, технари, подстриженная под НТР интеллигенция! А я вот по старинке: читаю, размышляю, — сказала она задумчиво. — Делаю выводы. В молодости меня прельщал красивый слог, изящество, гладкость. А это, Славик, зачастую уводит автора от главной мысли. Чудо Толстого в том, что он последовательно проводил свою стратегию. Для него на первом месте что?
— Образность, — сказал Частухин и не угадал.
— Смысл! — поправила его Муравьева. — А не форма. Писал, как думал, работал без утюга. Утюг уничтожает аромат жизни, милые складочки, примятости, без которых блекнет реальность.
Шли по весеннему скверу.
Муравьева была не инженер, и с ней трудно было разговаривать.
— Всякое приглаживание, приукрашивание — камуфляж, обман, — сказала она. — Когда женщина пользуется косметикой, гримируется, то по-своему лжет.
Он вдруг спросил:
— А вы? Никогда не лгали?
— Ты, Славик, ненаблюдательный, — усмехнулась она. — Я косметикой не пользуюсь.
— Не о косметике речь, — сказал он.
— А-а! Вообще? Никогда! Заблуждалась. Ошибалась. Но не лгала, не умею, — проговорила она твердо.
Он подумал, что эта весна, зеленоватый туман вдали, спутница, к которой привязан крепкой служебной нитью, — награда ему за те полтора года в больницах. Он подумал, что, раз Муравьева противится его переходу на другую работу, значит, так нужно.
— Косметика, Славик, средство испытанное, но не для нас, — сказала она, когда подошли к административному корпусу. — Косметикой министерство не охмуришь. Там дяди сидят сурьезные, бывалые, видалые. На что, спросят, претендуете? На роль головного предприятия? Выкладывайте, потребуют, ваши аргументы, вашу визитную карточку. Если в ней один глянец, разговаривать не станут, погонят нас как миленьких. Наша визитная карточка, Славик, производительность, себестоимость, номенклатура, плановые накопления. Без этого соваться в министерство — людей смешить. Ты уясняешь ситуацию?