К встрече с Хухрием она не готовилась: как будет, так будет, — не то ее заботило, обдумывала первоочередное: что нужно подправить на комбинате, что приспособить к новой технике, а что вовсе выбросить вон. Прежде чем идти в главную контору, официально представляться Хухрию, она, никому не представляясь, обошла все цехи, побывала на складе, заглянула в бытовки, порасспросила кое-кого, как живется-работается. Народ не жаловался: приличные заработки перекрывали, видно, бытовую неблагоустроенность.
Хухрий встретил ее почтительным поклоном, шагнув ей навстречу и враз остановившись — на некотором расстоянии.
— Прошу, товарищ Муравьева. — Голос у него был низкий, деланный, и слышалось, что силится не выходить из этого регистра. — Прошу к столу.
Так приглашают, когда стол накрыт.
Солнце било в окна — сентябрьское, но, пожалуй, еще летнее; она расстегнула жакет.
Хухрий шагнул поближе, растопырил руки.
— Если душно, товарищ Муравьева, мы ваше верхнее пристроим. — Он, видно, старался выбирать слова поизящнее, и потому изящества не получалось.
— Не затрудняйтесь, товарищ Хухрий, атмосфера пока что нормальная.
Раз уж ему угодно было ломать комедию, она поддержала его.
— Атмосфера — да, — обвел он смиренным взглядом свой тесный кабинетик и, похоже, отряхнулся. — Могу вас заверить. В отношении атмосферы. Разрешите? — углядел вдруг ниточку на рукаве ее жакета, бережно, двумя пальцами, снял, позволил себе первую вольность: — Какой-то блондин вас преследует.
Ей показалось, что, отряхнувшись, поведя плечами, он сбросил с себя затруднявшую его, наигранную церемонность, и эта ниточка как бы подвернулась к случаю — к перемене тона.
Он выдвинул стулья из-за приставного столика, сел, не дожидаясь, когда она сядет, и, упершись волосатыми руками в колени, зажмурившись, потряс головой.
— Судьба, Антонина Степановна! Нарочно не придумаешь. Как же это вы… — стрельнул он глазами в потолок, — оттуда сюда?
Она тоже села, побарабанила пальцами по столу.
— Оттуда сюда дорога короче, чем отсюда туда, — усмехнулась. — И дешевле проезд. По льготному тарифу. Какая-то сволочь сосватала, накатала кляузу. Вы что, не знаете, как это делается?
— Ох, знаю, Антонина Степановна, знаю! — схватился за голову Хухрий, пораскачивался на стуле. — Ай-яй-яй! Откуда только эти сволочи берутся!
— Из нашего же окружения, — сказала она. — Рядом с нами сосуществуют.
— Это точно, — вздохнул Хухрий, словно примиряясь с неизбежностью и горько сожалея о том, что приходится примириться. — Искоренение, конечно, возможно, но дело долгое, сознательности маловато, и потом — люди не гуляют, производство, текучка, когда этим заниматься?
Она терпеливо слушала, не перебивала.
— Я так считаю, Антонина Степановна: всякий кляузник ищет чего-то такого, что по-хорошему ему не дается. Пробует по-хорошему, а на него — с кулаками. Он не сволочь, как вы говорите, он самая тихая личность — мухи не обидит. Но коль скоро обидели его, — развел руками Хухрий, — он тоже обижается, теряет моральный облик. Больше будет чуткости, меньше — кляуз. Мир и дружба, Антонина Степановна, лозунг всеобъемлющий. Я на комбинате двадцать лет, и никто на меня ни единой кляузы не нашкрябал.
— Чем вы хвастаетесь, Яков Антонович? Стало быть, хреновый руководитель. Нетребовательный.
Он предлагал ей мир, а что ему еще оставалось в его положении? Мать не ошиблась: он, кажется, крепко держался за комбинат.
— Какой я руководитель, спросите людей, — словно бы поторжествовал он заранее.
— Опрашивала.
— И что?
— Да ничего, — сказала она. — Воды горячей в бытовках нет.
— Бойлера новые, а трубы старые. Бойлера вашего возраста, — пошутил Хухрий, — а трубы моего. Ну, слава богу, с меня теперь хоть трубы спишутся. Дефицит! Но я вам подскажу.
Все было ясно.
— Мне нравится, что вы меня не опасаетесь, — побарабанила она пальцами по столу. — А есть основания опасаться. Это не означает, что вы смелый, таких мы видали! Но означает, что вы не дурак: разбираетесь в ситуациях.
Прямые, густо чернеющие брови Хухрия были сосредоточенно сдвинуты, и темное, будто припорошенное угольной пылью лицо выражало живой интерес к тому, что она говорила.