— Не обеспечите номенклатуру, пеняйте на себя, — не прощаясь, сказала она ему, выходя из машины возле автосборочного завода. — Весь цех останется без премий, учтите. Бессонницу вам гарантирую.
Она свое сказала, а чем ответил ей Хухрий, какими заверениями, то уж до слуха ее не донеслось — пошла, не стала слушать. Тут, в заводском Дворце культуры, было назначено собрание городского актива: итоги работы промышленных предприятий за третий квартал. Она теперь имела честь состоять в системе бытобслуживания, и это собрание не касалось ее, но телефонограмму дали — по общему списку, а она не хотела на первых порах манкировать такими приглашениями — пошла. Кроме того, ей любопытно было поглядеть на президиум из зала, потому что в последние годы она постоянно глядела в зал из президиума. Надо было от чего-то отвыкать и к чему-то привыкать — в этом, пожалуй, содержалось не столько любопытства, сколько мужественной решимости безропотно, с достоинством нести свой крест. Она, конечно, знала, что встретит множество знакомых лиц, привыкших видеть ее не в зале, а в президиуме, но лицам тем тоже следовало отвыкать от нее прежней и привыкать к ней новой, и чем раньше они отвыкнут, подумала она, тем легче будет им привыкать — заботливость, достойная общественного поощрения!
До начала было еще время, фойе пустовало, и только у книжного прилавка, выставляемого тут в дни больших городских собраний, толпились жаждущие обзавестись литературным дефицитом.
Она туда не пошла, а пошла в буфет — проголодалась, ездили с Хухрием долго, не догадались запастись едой.
Тут не было деликатесов, но была ветчинка, приличная на вид, и были салаты из свежих овощей. Она взяла понемногу того и другого, заказала чай с пирожным и уселась за столик.
Столиков было десятка полтора, и все пока свободны — она могла бы выбрать самый дальний, чтобы не бросаться в глаза входящим, но села с краю, на видном месте, намеренно.
В конце концов ее освободили от должности не потому, что провалила работу или перестала идти в ногу со временем — этого-то стоило бы стыдиться. О том, что произошло с ней, можно было сожалеть, но стыдиться было нечего. Она споткнулась, поступила опрометчиво, переоценила свои возможности, сделала неверный ход — и не пожелали вернуть ей этот ход. В такой игре — между своими, союзниками, а не противниками — кстати, возвращают. Не сочли нужным. Она, черт возьми, попала в опалу, а опальным стыдиться нечего. Опальные держат голову высоко. Она, пожалуй, и пошла на это собрание, чтобы показать всем сочувствующим и злорадствующим, как держит голову: вот так и даже выше, еще выше! Ей-богу же, она не принуждала себя к этому: у нее впрямь появилось такое ощущение, будто, попав в опалу, она как бы выросла в собственных глазах. «Опальные не жалуются на судьбу, — подумала она, — а спорят с ней». Там где-то, в личном деле, у нее образовалось пятно, но это было канцелярское пятно, чернильное, которое никого не могло шокировать, а в жизни был рубец от сабельного удара — такими рубцами гордятся. Она, пожалуй, и пошла на это собрание, чтобы погордиться перед теми, кто никогда не спотыкался, не поступал опрометчиво, не делал неверных ходов — не рисковал. Ей очень нужно было погордиться, вознаградить себя за мужественную решимость, с какой взялась нести свой крест. «Но раз уж взялась, вытяну, натура такая, муравьевская, — подумала она, — мы если беремся, то тянем по-нашенски, вытягиваем на самую крутую горку».
К ветчинке еще бы горчички. Что, нету? Нашлась!
Отсюда было видно, как понемногу заполняется фойе, и гул голосов нарастал, и стали поодиночке или группками заходить сюда, теснились у буфетной стойки, усаживались за столики.
Вошла директриса швейной фабрики, известная в городе общественница. С ней часто сталкивались по работе — прежде, разумеется, — и даже сблизились по-женски, сдружились в некотором роде; к тому же фабрика была на хорошем счету, поспевала за модой, изделия пользовались повышенным спросом, и самые удавшиеся нелегко было приобрести обычным путем.