Однако — как бывает! — она ждала, что непременно зашумят, запротестуют, заругают ее за легкомыслие, а получилось наоборот: наступила тишина, и потом кто-то сказал, что надо бы удовлетворить просьбу Муравьевой, она, мол, боевая, не то еще потянет, с личным временем не считается, но нельзя валить на нее столько, это не по-хозяйски.
Сомнительное утверждение.
Как раз не по-хозяйски было принимать ее самоотвод, однако приняли — нелепость! — и даже не удосужились обсудить всесторонне, словно это пустячок — Муравьева или не Муравьева.
Для нее пустячком это не было.
Муравьева или не Муравьева — какая разница! — так могли рассуждать только отсталые элементы, безразличные ко всему, чем живет коллектив.
Почему, спрашивается, на первом курсе в общей массе, в полной неразберихе — кто есть кто? — сразу приметили сокурсники Муравьеву, выделили ее из массы, оказали ей доверие? Как это произошло? Случайно? Ткнули пальцем наугад? Разыграли роли по жребию? Это вы бросьте! Своих способностей Муравьева от людей не таила.
То, что держишь при себе, — чужое; что отдаешь — твое. У нее это было выписано — изречение, почерпнутое из литературы.
Нового комсорга — тоже девушку — она прилюдно поздравила, расцеловала, и шли в обнимку по факультетскому коридору — нынешняя и бывшая, избранная единогласно и так же единогласно не избранная, оказавшаяся не у дел. Обида? Это вы бросьте! Пару теплых слов обидчице? Муравьева выше этого. Шли по коридору в обнимку — беззаботно, весело, и всему второму курсу было видно: никаких обид и сожалений! Муравьева или не Муравьева — право же, какая разница!
На факультете впрямь все потекло по-прежнему, а для нее эта осень на втором курсе, и зима, и весна пронеслись в угаре непредвиденных головокружительных перемен.
В переоценке ценностей?
Нет, лишь раз, под настроение, вроде бы философское, мелькнула такая мысль — попытка объяснить себя, свое головокружение, и тотчас исчезла.
Это было неверно, надуманно так объяснять. Переоценка ценностей — результат умственной работы, а головокружение не зависит от ума, оно неуправляемо, стихийно.
Уже, похоже, добрался пловец до берега, но откатывающаяся волна относит далеко назад. Волна ли? Волна, конечно. Не сама же она, Тоня Муравьева, в недалеком прошлом лучший комсорг на факультете, по собственной инициативе отреклась от достигнутого, сошла, как говорят бегуны, с дорожки? Головокружение стихийно, а стихию не переборешь. Она подумала об этом вскользь, с брезгливой гримасой: оригинальностью это не отличалось. А пробовала ли перебороть? Не пробовала, не хотела. Ей доставляло удовольствие покоряться. Кому? Или чему? Стихии, чему же! Укоризненно качали головами: «Эх, Муравьева, Муравьева!» А что Муравьева? На втором курсе она почувствовала себя так свободно, будто целый год промучилась в гипсе и наконец его сняли. Занятия она запустила, лекций не слушала, к семинарам не готовилась, из списка отличников и активистов перекочевала в другой, известно какой, — без стипендии, с академической задолженностью, с вечными проработками в деканате и на собраниях. Прежде она клеймила позором прогульщиков и лодырей, теперь клеймили ее. Но теперь это был для нее не позор, а напротив — она гордилась этим. «Ничего удивительного, — думала она, — человеку свойственно считать нормой пороки, которым он подвержен». Это не из литературы, это сама. Говорят, что страсть к утверждению своей самостоятельности проявляется в так называемом переходном возрасте; к ней это пришло с запозданием — в восемнадцать лет.
Эдик сказал:
— Характер закаляется в преодолении инстинктов.
Он был умник и соответственно этому надоедливо умничал. Признаться, показалось, что он старается ей подражать.
— Поглядишь на кое-кого — интеллектуал, извилины в комплекте, — сказала она. — А только начнет кого-нибудь воспитывать, сейчас же обратная картина.
— Благодарю, — поклонился Эдик.
— Не за что, — сказала она. — Человеческая глупость больше всего выпирает наружу, когда берутся за воспитание.
— Ты на чем-то свихнулась, — сделал он умный вывод.
— В жизнь нужно бросаться, как в волну, — сказала она.
Ей нравилось фасонить перед Эдиком, хотя он не интересовал ее: мальчишка! К мальчишкам она относилась теперь с презрением, у нее завелись мальчики. Мальчишек на факультете хватало, а мальчиков она заводила на стороне. С мальчишками ей было скучно, они не умели или остерегались бросаться в жизнь, как в волну, а мальчики это умели и не остерегались этого.