Что касается морали, то рассказчица, продолжая дразнить слушателей, настаивала на разграничении: есть деньги чьи-то, кому-то принадлежащие, потерянные кем-то, и есть ничьи, найденные. В первом случае за этой потерей стоит чья-то беда, причинять беду преступно, а второй случай — удача, которая никому персонально беды не приносит.
После таких деклараций слушатели начинали подозревать рассказчицу в том, что она разыгрывает их, однако при всех своих подозрениях вступали в спор, кипятились, а ей только того и нужно было. Она испытывала потребность вести себя вызывающе.
Выдумка, пущенная ею по факультету, вскоре забылась, но из этой выдумки в ее воображении как бы вышелушилось напоминающее то и дело о себе зернышко: найденные деньги. Однажды она даже увидела во сне этот сверток под кустом, тугие пачки в банковской упаковке, и был какой-то особенный, лишь во сне возможный, жгучий интерес к тому, чем это кончится и как она распорядится своей находкой, но досмотреть сон не удалось, мамин приевшийся возглас разбудил ее:
— Что ты себе думаешь, Антонина?
Хотела бы проспать лекции, да мать не дала: «Что ты себе думаешь, Антонина?»
Думала, кстати. К исходу второго курса, когда реально определились хвосты на лето, стала задумываться: загубленный, прокрутившийся впустую год, опасные знакомства, вызывающая поза — кого она наказывала? Тех, что переставили ее? Или же наказывала себя — самой себе вредила?
Нужно было круто сворачивать с этой скользкой дорожки — возвращаться назад. «Иначе, — подумала она, — ничего в жизни не добьешься. Вручат диплом, зашлют куда-нибудь к черту на кулички, а кому-то достанется аспирантура или в крайнем случае приличное назначение после выпуска». Только теперь, на исходе второго курса, чувства дали понять ей, как стосковалась она по лидерству. Без него свободно, да, но какая польза от такой свободы?
Во всех деталях продумала она свой покаянный разговор с секретарем комсомольского комитета — и пошла, покаялась, попросила проверить себя на каком-нибудь самом незначительном общественном поручении. Когда требуется активное сочувствие, товарищеское участие, у кающихся грешников всегда есть преимущества перед упорствующими праведниками.
Позже, отойдя на некоторое расстояние, оглянувшись на минувший год, она ужаснулась: по такой узкой дорожке, так близко к обрыву ей ходить еще не приходилось.
Она учла свой горький опыт и в оставшиеся студенческие годы, вновь вступив на верную дорогу, больше уже не сходила с нее.
23
Еще пахло дождем, грозой, зеленели непросохшие лужи, милицейский фургон, привозивший Хухрия с бригадирами и теперь увозивший их, был весь в дождевых подтеках, листья каштанов прыщеваты — в застывших, словно заледеневших каплях — и прозрачны, как зеленое стекло.
Троим подсудимым подан был транспорт, и выходили они из суда открыто, не спеша, хотя и под конвоем, а четвертый, вольный, никем не сопровождаемый, пробирался сквозь жиденькую толпу неизменных зевак тайком, в спешке, озираясь по сторонам, выискивая ближние укрытия, стараясь поскорее смешаться с уличным потоком, будто преследовали его, грозились зацапать.
Когда объявлен был в суде перерыв, очнувшийся от спячки В. И. намеревался, по всей видимости, подойти к подзащитному и, возможно, пригласить пройтись, как уже бывало, но подзащитный разгадал его намерения, принял охранные меры, смылся вовремя, короче говоря.
Один за всех — это засело в башке, а В. И. не разделял такой тактики. Прохаживаться с ним было бы невыносимо.
В чем станет укорять и чему наставлять — это подзащитный, не тупица же, усвоил, сам укорял себя в том же, наставлял тому же, но эта электрическая цепь имела невидный разрыв, где-то замыкало, выбивало ту именно фазу, которая в житейском обиходе именуется логикой.
Короче говоря, житейская логика умом тут не правила.
Пока В. И. тащился к выходу, его подзащитный был уже далеко — на пути в комбинат.
«Она фальшивая», — сказала Таня.
Время от времени уже второй день вспыхивала эта кощунственная фраза, раскалялась, обжигала — он, кажется, остыл, а фраза эта не остывала. Глупость, дикость, ревность — сколько, однако, ни тверди, до конца себя не остудишь; остыл уже, кажется, и опять дохнуло жаром.
Был бы мир сконструирован так, чтобы по сердечной потребности любой мог открыться любому и открывался бы до самого донышка: судья — подсудимому, подсудимый — судье, защитник — подзащитному, подзащитный — защитнику! — тогда бы, впрочем, не нужны были ни судьи, ни прокуроры, ни адвокаты, да и суд-то зачем?