Роковым был первый шаг: тот антикварный кубок, который приглянулся ей в комиссионном магазине; оттуда все пошло.
Вот и сегодня ей позвонили домой — в поздний час; пускай, сказали, ловит такси, немедленно явится, есть раритет, и просят за него по-божески; охотники, конечно, сыщутся, но первое слово, как всегда, за ней, за Муравьевой; из уважения, сказали, ее коллекция немыслима без этой уникальной вещи.
Была в долгах, и сбережений — никаких, но все же вызвала такси, помчалась — из уважения. Из интереса.
Какой же, впрочем, интерес без денег! Одно только расстройство.
Ей показали эту вещь, и она ахнула — забыла о деньгах, о кредиторах, о столовом серебре, которым не пришлось потешить душу из-за паршивенькой тысчонки.
— Я это возьму. — Она будто впала в транс.
— Возьмете или берете? — спросили у нее.
Она тоскливо пошутила:
— В рассрочку.
Не так уж, видно, много отыскалось охотников на это чудо или, проще сказать, цена кусалась: владелец был согласен ждать. А ждать-то сколько? Ну, сколько ей, Муравьевой, потребуется.
Она, признаться, не решалась даже заикнуться о цене.
Но все-таки…
Когда ей объявили цену, она вторично ахнула: по-божески? да вы в своем уме?
По-божески, заверили ее, а лет через пяток — десяток вещица будет стоить вдвое больше — так сказали.
Она всю ночь не спала, не могла уснуть, но — утро вечера мудренее! — скрутила себя, сожгла воздушный замок: на этакие замки зариться — безумие.
Перед Новым годом, когда цивилизованное человечество принимается ликовать по поводу того, что жизнь укоротилась еще на год, и по-дикарски ритуально поздравлять с этим друг друга, она, разумеется, не отстала от цивилизации, обзавелась новогодними открытками, отыскала давний список лиц, коих надлежало осчастливить стереотипным приветствием, и вдруг надумала под этой маркой выложить Павлу все, что накопилось в ней. Концовка должна была быть такая. Оба на эскалаторе в метро. Один едет вверх, другой вниз. Встретились взглядами, улыбнулись, что-то сказали, но эскалатора не остановишь. Так и разъехались: один — вверх, другой — вниз.
«Это жизнь», — подумала она, однако ничего похожего не написала, только: «С Новым годом, с новым счастьем!»
Моторка и тысяча рублей фигурировали в домашних пересудах — свекровь хотя и не назвала Павла нахалом, но невестке выразила полнейшую с ней солидарность, а мать посвящать в эту финансовую альтернативу решительно не стоило.
Теперь, когда невестка была в союзе со свекровью, союз дочери с матерью как-то поослаб. Перезванивались, а виделись редко, но под Новый год сам бог велел повидаться.
Мать сидела за пишущей машинкой, стучала, трудилась; что-то новенькое!
Машинка была у нее с давних пор, и службу-то свою в админорганах мать начинала с этого, брала стороннюю работу на дом, но позже договорились, что брать не будет: все-таки возраст!
На сей раз, как выяснилось, она не устояла перед соблазном — упросили, уломали, умаслили, да и почему бы не подхалтурить, коль скоро хватает силенок; и так — в перепалке, в дочерних укорах, в материнских оправданиях — завязалась беседа на злобу дня.
— Ну ладно, бог с тобой, — сказала дочь. — А мне-то где ее поймать? Халтурку эту?
— Тебе — халтурку? — Мать расхохоталась. — Ты шутишь!
— Шучу, шучу… — А может, и не шутила. — Но лишнее не помешает.
— Да у тебя ж оклад! И прогрессивка! — Растопырив пальцы, мать обрисовала предполагаемую сумму. — Что, план не дотянули?
— Мне денег нужно, а не план, — с досадой сказала дочь. — Мы, Муравьевы, жить не умеем, всю жизнь переплачиваем, хватаем с прилавка, что подороже, не торгуемся, нам сколько ни дай, все в прорву.
Мать возражать не стала, но и согласия не выразила; откликнулась на эту жалобу по-своему:
— Я дам. У меня есть.
— Здравствуйте! — фыркнула дочь. — Мне нужно много.
Так говорят, когда беда, банкротство, крупная растрата, недостача; ну, ясно, мать встревожилась, спросила:
— Послушай, Антонина, что случилось?
А что могло случиться — ровно ничего.
— Не думай, мама, будто я кричу караул. И будто мне требуется спасательный круг. Деньги, конечно, выполняют иногда и эту функцию. Но я не тону. За меня будь спокойна. Я закладываю фундамент.
— Чего фундамент? — как бы предчувствуя какую-то нелепость, презрительно — заранее — сощурилась мать.