В их доме лифта не было, без приключений, молча поднялись на свой этаж, Таня сняла сумку с плеча, достала ключ и долго отпирала дверь.
— Чертов замок! — так и не смогла.
— Давай-ка я, — он чуть оттеснил ее от двери, взял ключ и тоже повозился: замок был неисправен, уже недели две мучились с ним.
— По-твоему, чинить уже нет смысла? — со злым намеком спросила Таня, когда он отпер.
У него была затяжная полоса домашнего бездействия — ленился взяться за такой пустяк.
— По-моему, тебе виднее, — ответил он.
Она открыла дверцу шкафа, переодевалась там, за дверцей, откликнулась оттуда, вроде бы обнадежила:
— Будем перестраиваться!
Он как сел на диван, так и сидел, не вставал, не двигался, а она сновала по комнате, собирала всякую одежку, разбросанную с утра, вешала ее в шкаф, рассовывала по ящикам, укладывала в портфель на завтра школьные тетрадки, говорила между делом:
— Надо перестраиваться! Мало ли что, нельзя, понимаешь ли, пускать на самотек, мы же взрослые люди, сознательные, это так не решается, я тоже хороша, полезла в бутылку, а это не годится, ни к чему не придем, натворим только глупостей, ты подожди, и, если это не твое воображение, я перестроюсь, перемучаюсь, запрезираю, возненавижу, разлюблю, и будет легче. Ты подожди немного, дай мне разлюбить. И все! И на том закончим.
Подушку притащила, одеяло; какая чушь! Но промолчал.
— Да встань же! — приказала она. — Я постелю. А хочешь — там, я — здесь.
В кино сидели порознь — вещий знак; свыкаться надо было с этим; на том и закончили, не стали больше говорить ни о вчерашнем, ни о сегодняшнем, ни о завтрашнем.
26
Тогда, в те первые новогодние дни, в Речинске была чудесная зимняя погода, мягкая, что-то градусов пять, много снега, солнца и лыжников. Детвора гоняла на коньках по улицам, тротуары были сплошь исчерканы и ослепительно сверкали — риски на металле, а лыжни слегка лоснились.
Утром по приезде, когда дежурная местной гостиницы оформляла вселение, выяснился любопытный факт: Муравьев Степан Ильич, командир стрелковой роты, был известен этой дежурной в сорок втором году под Харьковом, где он погиб, а дежурная эта была там санинструктором и еще по прошлым приездам запомнила Антонину Степановну, подумывала, не отец ли. Так или не так, но данные сходились: сорок второй год, Харьковское направление, имя, отчество и фамилия, звание и должность. Это послужило поводом для взаимных душевных излияний, причем, настроившись на заданную волну, дочь, право же, впервые в жизни отзывалась об отце с такой сердечной теплотой и преданностью.
Что значит настроиться!
Отца она не знала: ей год был, когда пришло извещение — похоронка; вернее сказать, не было ни похоронки, ни войны, ни отца; она ребенком помнила себя смутно, а то, что мать рассказывала, было сказкой, легендой, книжной историей — не более. Она ребенком не любила слушать чужие рассказы — сама сочиняла их, и взрослым это нравилось. Взрослые говорили, что, когда она вырастет, будет знаменитым сочинителем, но это, к сожалению, не оправдалось. Настроившись на волну, заданную гостиничной служащей, дамой чувствительной, доживающей свой век и потому, по-видимому, падкой на легенды, она как бы перенеслась в давнюю пору детского сочинительства. «Время сильных нуждается в летописях, — подумала она, — время слабых — в легендах». Однако пора было браться за дело.
Она приняла ванну в номере, причесалась, оделась соответственно официальной форме предстоящего делового визита и вышла из гостиницы.
К вопросу об отце.
За три десятка лет не поднимала этот вопрос, но редкий случай натолкнул.
Да не было у нее отца, и что такое отец, она, по совести, вообще не представляла себе. То, чего нет, держать в сердце нельзя, это будет фантом, призрачная вера, языческое поклонение идолу. Отца у нее не было, и она никогда не сожалела об этом. Теперь ей подумалось, что, будь у нее отец, она жила бы не так, как жила: зависимей, скованней, ограниченней, — какой-то посторонний человек, сварливый квартирант, придирчивый надзиратель вошел бы в их семью, потребовал бы подчинения, завел бы свои порядки. Кошмар!
Что значит настроиться! Ей вдруг взгрустнулось, будто в самом деле кто-то посторонний грозился помешать ей жить, как хочется, как намерена.
Затем грусть эта сказалась иначе.
По улицам славного Речинска навстречу приезжей женщине, молодой, заметьте, и красивой, шли ребята на стадион — в спортивных костюмах, шумно, с шуточками, все ладные, стройные парни и все красивые, потому что молодые. По-свойски, по-товарищески потянуло к ним. Но это был мгновенный импульс, забывчивость ума, который тотчас же, опамятовавшись, подверг насмешке вспыхнувшую тягу к молодости: давно уж выросла стена между ней, тридцатисемилетней, и этими ребятами. Сквозь ту стеклянную стену, особой выделки, волшебной, ей было видно их и слышно, что говорят, а им не видно ее и не слышно. Она для них была как призрак, как отец, погибший в сорок втором. Как инопланетянка, скроенная из другого материала, физические свойства которого не поддаются восприятию землян. А ведь, казалось бы, совсем недавно могла свободно подойти к любому, поболтать о чем-нибудь, дать повод для ухаживаний, для флирта, для близости. Да ей стоило улыбнуться, повести бровью, и любой побежал бы за ней. Но, черт возьми, не это было нужно ей от них, а равенство в правах: просто спросить конспект институтских лекций либо трешку до стипендии, но чтоб не приняли ее за сумасшедшую, нездешнюю, с другой планеты, а признали своей. Вот было бы счастье. «Такого права нет уже, — подумала она, — и никогда не будет». И стало бессмыслицей все то, зачем примчалась в этот заштатный Речинск: командировка, деловая беседа, стратегия и тактика, Георгий Емельянович Рудич.