В своей стратегии она первоначально делала ставку на Хухрия, но вскоре образумилась: ему лошадками да преферансом пробавляться — мелок! «В мои года, Антонина Степановна, — признался однажды Хухрий, — стратегию поднять уже тяжеловато. Начнешь с головы потрошить, а до хвоста не доберешься. Хотя бы тактику осилить». «Тактика — копейки, — подумала она, — стратегия — тысячи». За этой стратегией гонялась она повсюду, исколесила полреспублики, виделась с людьми, прощупывала почву, прикидывала, кто на чем способен специализироваться, выискивала себе достойного партнера — не только тактика, но и стратега — и наконец остановилась на Речинске.
Разумеется, это была лишь прикидка.
В прежние свои приезды встретиться с Рудичем ей не пришлось, да она и не стремилась к этому — ее интересовали экономика, технология, резервы производства, и достаточно было санкции замдиректора, чтобы самой побродить по цехам, полистать отчетность.
Рудича она оставила напоследок, когда уж прояснилась общая картина.
Но получилось так, что утренние мимолетности зарядили ее отрицательно, а не положительно. Был даже толчок капитулянтский: не отказаться ли от этой своей стратегии? Голос рассудка заговорил. Или страха? Вот уж не предполагала в себе таких резервов трусости! Риск? Разумеется. Колоссальный. Но без риска ничего не делается — жизнь замирает на нуле, люди сохнут на корню, безропотно склоняют головы перед слепыми случайностями, бросают детей на произвол судьбы, мирятся с несправедливостью, со служебными каверзами и так далее.
Несправедливость, вот! Это соображение несколько подняло ее моральный тонус, когда она входила в кабинет Рудича.
Познакомились, обменялись дружеским рукопожатием, сели в глубокие мягкие кресла поодаль письменного стола. Кабинет был обставлен со вкусом, без излишних претензий. «А я никак не соберусь, — подумала она, — мелочусь, экономлю, жду, что начальство прослезится, глядя на мою бедность».
— Вот вы, оказывается, какая!, — удивился Рудич, протягивая ей сигареты.
— Какая? — рассеянно и ничуть не игриво спросила она.
Он уклонился от прямого ответа:
— Не такой вас представлял.
Закурили.
Рудич был немолод, мужик под шестьдесят, изрядно лысоват, худощав, приветлив, симпатичен, с приятной открытой улыбкой. У пожилых улыбка обычно морщинистая, а у него, подметила она, лучистая. Улыбались глаза. Стало быть, так: он рад знакомству, и она рада, и этот обмен любезностями продолжался ровно столько, сколько полагалось по неписаному этикету. Но и потом не торопились перейти к официальной части.
Она похвалила сигареты, осведомилась, есть ли такие в продаже. «У нас нет, — сказала она, — даже по самому высокому блату». Он сказал, что для нее будут, и не по блату, а по дружбе: у него в Речинске полно друзей, он родом из Речинска. «Это неплохо, — подумала она, — это плюс к тем сведениям, которые уже имеются». Но — услуга за услугу. Марочный коньяк, например. Этого-то в Речинске нет наверняка.
— Навалом! — лучисто улыбнулся Рудич. — Спасибо. — У него было узкое интеллигентное лицо. — От коньяка отвык. Да и прежде не увлекался. Коньяк накладен, а я пью много и часто, — признался он с простодушной прямотой, которую она редко встречала у пьяниц. — Финансовая дисциплина — мой повседневный девиз. — По нему не видно было, что много пьет. — Семья!