Недаром на лекциях шпарил без единой бумажки, причем не заученное, а привлекая новейшие данные.
Она выразила восторженное изумление:
— Боже мой! Столько времени прошло…
Он сделал ей комплимент:
— У вас запоминающаяся внешность.
Она ответила ему тем же:
— И вы ничуть не изменились.
Постарел — еще как!
Между тем ждала, что спросит, зачем она здесь, и он, конечно, спросил.
— Потянуло в науку, — скромно призналась она. — Мечтаю защититься.
Он пожелал ей исполнения желаний, но знай, что у нее на уме, воздержался бы. «Да я сама не знаю, — подумала она, — бредни какие-то на уровне среднего школьного возраста, остров сокровищ».
Уголовные дела, с которыми она периодически знакомилась, а вернее сказать, изучала их, подвергая критическому разбору, были, естественно, дела завершенные, преступления раскрытые, получившие юридическую оценку в судебных приговорах. Из этих дел можно было извлечь двоякий урок: преступления, как шила в мешке, не утаишь; наказание неотвратимо — не избегнешь. Это был бы, однако, детский урок — на уровне среднего школьного возраста. За таким уроком не стоило ходить на кафедру уголовного права и вникать в тонкости следственной практики.
Она, Муравьева, ходила и вникала не для того, чтобы нагнать на себя страху или убедиться в необоримой силе закона. Когда преследуемый совершает промах за промахом, преследователю не так уж трудно демонстрировать свое превосходство над ним.
Она, Муравьева, усердно выискивала эти промахи — их, как она заметила, в каждом деле было хоть отбавляй. Еще она заметила, что все это жулье презираемо ею не за то, кем стало и чего добивалось, а за бездарность, за грубую работу. Прежде всего, на ее суд, они были неумны, а потом уж безнравственны. В том, что она умнее их, у нее сомнений не было, а о нравственности наказала себе рассуждать потом уж, если только выпадет ей судьба открыть тот мифический остров сокровищ.
Следующим номером ее программы был бухгалтерский учет. В институтской картотеке она копалась тайком и держалась настороже: мало ли кто мог застукать ее там, как этот памятливый профессор. А бухгалтерскому учету и руководящим инструкциям вышестоящих финансовых органов она уделяла внимание по долгу службы; захочешь — не придерешься! Она была бы незаменимым инспектором в этой сложной системе финансового контроля: его изобретатели полагали стену, воздвигнутую ими, неприступной, а она исходила из того, что к любой стене можно приставить лесенку. Никто не обещал ей наград за ее труды, но она трудилась упорно, с увлечением — как говорится, из любви к искусству.
И этот остров, затерянный в океанских просторах, тоже высматривала терпеливо, стойко, с упорством рыболова, который уверен, что рано или поздно клюнет.
Клюнуло; потом еще и еще, но все это было не то, на что делала ставку: либо рыбка-мелюзга, не стоило связываться, из-за чепухи рисковать, либо риск чересчур велик — нельзя!
Методом самовнушения, психологического тренажа она приучала себя к риску, к ощущению опасности, подстерегающей на каждом шагу, но это нужно было ей для укрепления духа, для закалки нервов, а целевая установка, выработанная ею, исключала всякий риск — только наверняка! Только при таком условии она разрешала себе продолжать свой напряженный поиск. Жалкие островки и островочки, попадавшие в поле обзора, не представляли для нее практического интереса, — ей нужен был остров необитаемый, открытый ею, и свой человек на этом острове, посредник, который если бы и стал тонуть, не смог бы дотянуться до нее оттуда, с этого острова, и не посмел бы потащить ее за собой.
Она сказала институтскому профессору, что ее влечет наука, и в этом была доля правды: она искала свой остров по науке, а не вслепую.
И все это внезапно полетело к черту: наука, поиск, остров, еще не открытый, затерянный в океане, — столько дней и ночей приучала себя к опасности, подстерегающей на каждом шагу, и, выходит, так и не приучила. Все было впустую: самовнушение, тренаж. Характер закаляется в преодолении инстинктов — кто это так умно выразился? Кажется, Эдик на втором курсе экономфака? Мальчишка! Инстинкт самосохранения непреодолим.
В тот вечер детей дома не было — соседка повезла их за город к своей племяннице на именины, и пора бы им возвратиться, но что-то не возвращались.
Было уже, кажется, такое: дурные предчувствия, некуда себя девать, вид с балкона на вечерний город, тишина, поубавилось прохожих; вот идут — ну, слава богу; нет, не они.