На комбинате все было в порядке, работали без срывов, и мельком видел Муравьеву, сказала, что поедет выбирать лимиты на строительство профилактория и, видимо, в суде опять не будет.
Там началось с заминки: не соизволил осчастливить суд своим присутствием один из экспертов, самый зловредный, утверждавший в письменном заключении, что ведущие цехи комбината выпускали продукцию с постоянными недоделками и за счет сэкономленного сырья, выгадывая на пропущенных операциях, незаконно выкраивали себе надбавку к плану, присваивали государственные денежки.
Когда еще копался в этом следователь, были разосланы всюду запросы и получены оттуда образчики комбинатских изделий — планшеты, плакаты, таблички, памятки. Все это теперь громоздилось на судейском столе, но эксперта не было, и возникли разногласия: продолжать или объявить перерыв, перенести заседание на завтра.
Да ради бога! Как ни тянулся суд и как ни хотелось скорейшей развязки, какой угодно, хоть и самой скверной, а все равно любое замедление этого бесконечного судебного действия было желанно, словно бы только и жил подсудимый Частухин заминками, перерывами, проволочками, остановками: еще лишний вольный денек, еще передышка перед конечной станцией.
Пока совещались за судейским столом, он вновь подумал о своей беде: все могут, а он не может! Кто — все? Ну, некоторые.
Таня сказала, что он завел себе икону, — угадала, но это нужно было еще доказать, а доказать невозможно: нерукотворная икона, нерукотворный памятник, я помню чудное мгновенье, — где оно? покажите! предъявите! Здесь суд, свидетели, документы, улики, вещественные доказательства, образчики изделий, экспертиза, здесь на слово не верят, а чудное мгновенье неподсудно, недоказуемо, икону можно спрятать, хранить под спудом или, наконец, в душе, куда никому доступа нет, и если спросят, где икона, где чудное мгновенье, послать ко всем чертям или прикинуться незнающим, непомнящим, неверующим, — нет никакой иконы и не было мгновенья, все выдумки, наговор, клевета, — и втихаря молиться, и жить себе, как многие живут.
Вот за что он ухватился — за средний показатель, как на производстве; за житейский опыт многих или некоторых, по-своему мудрых, чья голова не забита вымученными сложностями; как они, так и он; не след выделяться; чем проще, тем спокойней; чем замкнутее душа, тем больше выгод в жизни.
Пока совещались за судейским столом, он подумал, что нужно было смолчать, когда Таня сказала скверно про Муравьеву, не выдавать себя, не признаваться ни в чем — вот как просто! — и тут, на суде, ни в чем не признаваться — еще проще! — и примириться с ложью, с хитростью, и Таню мысленно примирить с Муравьевой, и примирить себя с обеими, жить, как живут. Ему казалось, будто бы, открывшись перед Таней, он добудет себе свободу, а теперь убедился в обратном: свободен тот, кто не раскрыт, не пойман, не разоблачен, — вот истинная независимость. Он сразу не додумался до этого и тем самым напортил себе, и нужно было поправлять напорченное, перестраиваться, как сказала Таня.
Но перестроиться он не успел, это еще предстояло ему, лишь задан был курс, а тем временем за судейским столом закончили совещаться, и судья объявил, что заседание будет продолжено.
Жаль.
С образчиками комбинатских изделий, которые громоздились на судейском столе, дело было темное: комбинат выпускал их потоком и фирменных знаков, естественно, не ставил, а те же таблички по технике безопасности бессчетно штамповались другими изготовителями в других областях и республиках — точно такие же, и отличить свое от чужого мог глаз не всякий, лишь привычный, профессиональный, тут и эксперт не доказал бы ничего; только на совесть.
Поскольку заседание было продолжено, эти таблички, присланные издалека, оказались в центре внимания.
Нагнувшись и полистав акт технической экспертизы, судья сообщил, что согласно акту из тысячи проверенных единиц в семистах отсутствуют колеровка и окантовка.
Трое за арестантским барьером недоумевающе переглянулись, а Хухрий еще и поводил рукой туда-сюда, как бы заранее оповещая суд о несогласии с мнением экспертизы.
— Подсудимым предъявляются для обозрения образцы, — объявил судья и назвал номер заказа и адрес заказчика.
Издали было видно: окантовка не сделана; оба бригадира, подсудимые, подтвердили это тотчас же, а Хухрий, с важной миной придирчивого арбитра, озабоченный ответственным заданием и польщенный выпавшей на его долю ответственностью, долго вертел в руках таблички — одну, другую, третью — и затем уж, досконально обследовав их, тоже подтвердил: