— Канта нету. — Сразу было видно, но он тянул зачем-то время. — Ну, и колеровка мало соответствует…
То, что образцы с изъяном, не вызывало ни у кого сомнений, а чья это работа, надо было еще присмотреться.
— Вашим комбинатом выпускалось? — спросил судья.
Хухрий присмотрелся, ответил:
— Боже сохрани.
Не первый день судили его, задавали ему вопросы, а он по-прежнему прикидывался простачком, попавшим в суд впервые, и на вопросы отвечал то ли уклончиво, то ли двусмысленно.
Противен был и он, и его никчемные увертки.
Судья конечно же велел ему сказать иначе — четко, ясно, чтобы в протоколе отобразилось это с полной определенностью, и он сказал, как требовал судья, сумел сказать без лишней болтологии, знал, простачок, что говорить: свое и чужое было отличимо по трафаретам, по металлу, по шрифтам, по составным красителя. Трое подсудимых, включая, разумеется, и его, категорично заявили, что металла такого комбинат не получал, шрифтами такими не пользовался, трафаретов таких не имел и красители тоже не из комбинатского склада.
Это было наглое вранье — трое подсудимых выгораживали комбинат и себя заодно, а четвертый, Частухин, возмутился, потому что наглое вранье всегда вызывало в нем вспышку возмущения, и эта вспышка мигом затмила все его широковещательные декларации, которые сулили ему так много душевных выгод.
Он мельком подумал, что опять сбивается с принятого курса, но не мог же, в самом деле, идти параллельным курсом с Хухрием. Металл этот получали, шрифтами этим пользовались, трафареты эти имели, и краситель был комбинатский.
— Следовательно, вы утверждаете, что продукция ваша? — спросил у него судья.
— Да, — сказал он. — Утверждаю.
Следовательно, бюро техконтроля пропускало брак на сбыт, а за ними, контролерами, никто не приглядывал или приглядывали от случая к случаю — глазом рассеянным, нехозяйским, а глаз-то был его, Частухина, ему это вменялось в обязанность.
Он ждал, что судья спросит и об этом, не собирался прибегать к никчемным уверткам, но у судьи, видно, был свой план действий, а может, сжалился над покладистым подсудимым и счел излишним требовать от него повторных признаний. Это уже было: один за всех, — и видимо так и должно было быть.
Он отсидел в суде свое, отпущенное ему юстицией на сегодня, отмаялся, отработал там по жестким нормам тягучей судебной процедуры и без воодушевления, с горьким привкусом, отправился работать на комбинат.
Ему пришло служебное письмо из Речинска: просили помочь в наладке нового автоматического агрегата, — но ехать, понятно, нельзя было, и он понес письмо Муравьевой — на ее усмотрение.
Сказали, что она занята, никого не принимает, распорядилась не беспокоить ее, заперлась, но он принципиально пошел напролом, на него-то, в конце концов, не распространялись эти запреты-запоры, да, кстати, дверь была не заперта и не похоже, чтобы в кабинете занимались важными делами.
Ничем определенным она не занималась, склонилась над столом, обхватив голову руками, и не было на столе перед ней ни бумаг, ни папок — пустой стол, и телефоны, городской и внутренний, были отодвинуты подальше.
Пожалуй, в первый раз застал он ее в такой необычности. Если она решала в уме какую-то задачу, то крайне заковыристую; если о чем-то задумалась, то не о том, что приятно и весело.
— Заходи, — бросила она ему, но на него не поглядела.
Он показал ей письмо, присланное из Речинска.
— Живут в лесу, газет не читают, не в курсе событий на головном предприятии, — проворчала она, пробежав глазами письмо. — А эти судебные деятели завязли, что ли? Не собираются закругляться? Сколько можно! Июнь на носу, а толкутся на следствии, к прениям не приступали.
Она была в претензии к суду, но так это говорила, будто в претензии к нему, Частухину.
— Как им ответить, в Речинск? — спросил он хмуро.
— Подождут, — отстранила она письмо от себя. — Закончится процесс, и съездишь.
— Вряд ли, — сказал он.
Она промолчала.
Взять бы письмо и уйти, а он зачем-то сел, хотя она не приглашала его, — вбил себе в голову, что нужен ей как раз теперь.
— С лимитами не выгорело?
— Дали. Куда им деться! — проговорила она небрежно.
— Ну, поздравляю.
— Эти железки, которые фигурировали сегодня в суде, действительно нашего производства? — спросила она, сидя к нему боком, не поворачиваясь и глядя в сторону. — Ты уверен?
Он сперва подумал: «Вот, значит, чем она озабочена», — а потом удивился:
— Откуда вы знаете?