Ан. Они-то не безумны, Сократ; гораздо безумнее их юноши, дающие им деньги; а еще более безумны родственники, вверяющие им своих детей; безумнее же всех города, позволяющие им вступать в свои пределы, и не изгоняющие – иностранца ли то или афиняна, как скоро он решается на такие поступки.
Сокр. Что? Тебя, Анит, обидел кто-нибудь из софистов, или почему ты так сердит на них?
Ан. Нет, клянусь Зевсом; я и сам никогда ни с кем из них не имел дела, и никому из своих не позволил бы этого.
Сокр. Следовательно, ты вовсе не знаком с ними?
Ан. И быть тому так.
Сокр. Но каким же образом, чудный человек, ты можешь знать об этом предмете, заключает ли он в себе что-нибудь доброе или худое, когда вовсе не знаком с ним?
Ан. Легко. Знаком ли я с ними или нет, – мне по крайней мере известно, кто они.
Сокр. Ты, Анит, может быть прорицатель, потому что иначе, судя по твоим словам, удивительно, как бы-таки тебе знать о них. Впрочем, мы ищем ведь не тех, которых посещая, Менон сделался бы худым; такие-то люди, пожалуй, пусть будут софисты. Назови же нам других и окажи благодеяние этому отечественному гостю: объяви ему, к кому он должен отправиться в столь обширном городе, чтобы в добродетели, которая недавно рассматриваема была мной, выйти человеком, стоящим имени.
Ан. А почему сам ты не объявишь ему?
Сокр. Я уже сказал, кого почитал учителями в этом предмете; но из твоих слов видно, что мной ничего не сказано. Может быть, это и правда. Скажи же и ты в свою очередь, к кому из афинян идти ему; назови, чье хочешь, имя.
Ан. К чему слышать имя одного человека? С кем бы из афинян хороших и добрых ни сошелся он, всякий научит его лучше, нежели софисты, если найдет в нем довольно послушания.
Сокр. Но эти хорошие и добрые стали такими неужели случайно, не учась ни у кого? И каким образом тому, чему сами не учились, могут они учить других?
Ан. Они, пожалуй, учились у своих предков, которые были столь же хороши и добры. Разве не кажется тебе, что в этом городе бывало много людей добрых?
Сокр. Мне-то кажется, Анит, что здесь и теперь есть люди добрые по делам политическим, и бывало их не менее, чем ныне. Но были ли они, говорю, и добрыми наставниками в своей добродетели? Вопрос, о котором идет у нас речь, состоит ведь не в том, есть ли здесь добрые люди или нет, и не в том, бывали ли они прежде: мы давно уже рассматриваем, изучима ли добродетель. А рассматривая это, рассматриваем вот что: добрые люди настоящего и прежних времен умели ли ту добродетель, по которой были сами добры, передать и другому, или она не передается человеком и не переходит от лица к лицу? Это-то давно уже исследуем мы – я и Менон. Так смотри сюда из своих оснований. Не сказал ли бы ты, что Фемистокл был человек добрый?
Ан. Конечно, сказал бы, – и добрее всех.
Сокр. Значит, если кто другой мог учить своей добродетели, то он был, конечно, хорошим учителем?
Ан. Думаю, если бы только захотел.
Сокр. А думаешь ли, что он не хотел сделать хорошим и добрым не только кого-нибудь, но даже и собственного сына? Или, по твоему мнению, Фемистокл завидовал ему и умышленно не передал добродетели, по которой сам был добрым? Разве ты не слышал, что он образовал своего сына, Клеофанта, добрым всадником; так что последний держался на коне стоя, стоя на коне стрелял и делал много других чудес? Всему этому отец научил его и сделал мудрецом, сколько зависело от добрых учителей. Или ты не слыхал об этом от стариков?
Ан. Слыхал.
Сокр. Следовательно, никто не мог обвинять природу его сына в тупости.
Ан. Может быть.
Сокр. Но что потом? Слыхал ли ты когда-нибудь от юношей или стариков, что Клеофант, сын Фемистокла, был добр и мудр в том, в чем отец его?
Ан. Ну нет.
Сокр. Неужели же мы подумаем, что тому-то он старался научить своего сына, а в этой мудрости, в которой сам был мудрецом, не сделал бы его лучше соседей, если бы добродетель была действительно изучима?