Пол. Явно.
Сокр. Которое же из них называешь ты самым прекрасным?
Пол. Из чего именно?
Сокр. Из барышнического, врачебного и судебного.
Пол. Судебное, Сократ, много выше.
Сокр. А если оно – самое прекрасное, то не потому ли опять, что доставляет либо удовольствие, либо пользу, либо то и другое?
Пол. Да.
Сокр. Приятно ли лечиться? И врачуемые радуются ли?
Пол. Мне кажется, нет.
Сокр. Но полезно. Не так ли?
Пол. Да.
Сокр. Потому что человек избавляется от великого зла, так что ему выгодно переносить страдание и возвратить здоровье.
Пол. Как не выгодно!
Сокр. Однако ж этого ли человека – врачуемого в отношении к телу – должно почитать самым счастливым или того, кто вовсе не хворал?
Пол. Очевидно: того, кто вовсе не хворал.
Сокр. Ведь счастье состоит, вероятно, не в том, чтобы избавиться от зла, а в том, чтобы вовсе не иметь его?
Пол. Конечно так.
Сокр. Что ж? Из двух человек, носящих зло – в теле ли то, или в душе, – который несчастнее: врачующийся и избавляющийся от зла или неврачующийся и имеющий его?
Пол. Явно, что неврачующийся.
Сокр. Но быть наказываемым не значило ли у нас освобождаться от величайшего зла – от злокачественности?
Пол. Значило.
Сокр. Ведь наказание, вероятно, благорассудительно – делает людей более справедливыми и бывает врачевством злокачественности.
Пол. Да.
Сокр. Поэтому-то человек самый счастливый – тот, у кого в душе нет зла, ибо душевное зло признали мы величайшим из зол.
Пол. Очевидно.
Сокр. А на второй степени будет стоять, вероятно, избавляющийся.
Пол. Должно быть.
Сокр. Но избавляется тот, кто принимает внушения, укоризны и наказание.
Пол. Да.
Сокр. Стало быть, самую несчастную жизнь проводит человек, когда он несправедлив и не избавляется от этого зла.
Пол. Явно.
Сокр. А это – не тот ли, кто, нанося величайшие обиды и совершая величайшие несправедливости, поставил себя в такое положение, что не подвергается ни внушениям, ни взысканию, ни наказанию? Это не такой ли человек, каким ты почитаешь Архелая и прочих тиранов – риторов и властелинов?
Пол. Вероятно.
Сокр. Ведь дошедшие до этого состояния почти таковы, почтеннейший, каков в своем состоянии человек, одержимый величайшими болезнями. Он не расположен рассчитываться пред врачом за телесные свои грехи, не расположен лечиться, боясь, подобно дитяти, что его будут жечь, резать, что это будет больно. Не кажется ли и тебе так?
Пол. Да, и мне.
Сокр. Должно быть, он не знает, что такое здоровье и сила тела. Судя по допущенным нами теперь положениям, едва ли не то же, Полос, делают и избегающие наказания: они смотрят на скорбную его сторону, а в отношении к полезной – слепы; они не знают, насколько хуже болезненного тела жить с душой, не пользующейся здравием, но испорченной, несправедливой и нечестивой. Поэтому они все делают, чтобы не получить наказания и не избавиться от величайшего зла: для этого приготовляют и деньги, и друзей, и способность как можно убедительнее говорить. Но если все допущенное нами справедливо, то догадываешься ли, Полос, что следует из наших слов? Не хочешь ли, выведем эти следствия?
Пол. Если самому тебе не иначе кажется.
Сокр. Так следует ли, что быть несправедливым и наносить обиды есть величайшее зло?
Пол. Это-то явно.
Сокр. И что принять наказание есть средство избавиться от этого зла?
Пол. Едва ли не так.
Сокр. А непринятие наказания будет упорство в зле?
Пол. Да.
Сокр. Стало быть, нанесение обид, по великости, занимает второе место в ряду зол; а наносить обиды и не получать наказания – есть зло первое и из всех самое великое.
Пол. Вероятно.
Сокр. Но не в том ли, друг мой, состоял спор наш, что Архелая, поколику он наносит величайшие обиды и не получает никакого наказания, ты называл счастливцем, а я, напротив, утверждал, что и Архелай, и всякий другой человек, как скоро он, нанося обиды, не наказывается, по этому самому должен быть несчастнее прочих, и что вообще наносящий обиды несчастнее обижаемого, а ненаказываемый – несчастнее наказываемого? Не это ли говорил я?