— Да бог бы с ней, с Мари Оно. Это только капля в море. Конечно, я завтра намекну Ришару, что он перегибает палку… но вы же таких Мари можете назвать два десятка.
— Мари Оно собирается замуж за Жана Ламбена, а Жан собирается в армию.
— Куда ему деваться? Я ему завтра предложу взять ссуду в полку… — зевнул де Ла Ну так, что едва не вывернул челюсть. Вот досада, с вечера его грызла бессонница, а теперь захотелось спать. И вдруг его осенило. — Так. А ну выкладывайте. Все и немедленно.
— Жан Ламбен, — с некоторым напряжением произнесла тень, — собирается в армию, потому что хочет в армию. Посмотреть мир или хотя бы юг, заработать денег и купить своей земли. Жан Ламбен не хочет жениться и особенно — на Мари Оно. Он ее боится, вернее, опасается. Жить с ней всю жизнь, Господи упаси — купит и продаст. Господин Ришар де Эренбург силу не применял и с общиной не сговаривался. Ламбены под общину сами согласны идти. Мари он приглядел в служанки не без задней мысли, она бойкая, в доме пригодится, но не для себя, а просто чтобы была. Еще про него никто не говорит, чтобы он кого-то принуждал. Самой Мари Оно три месяца назад я заплатил две серебряных в виде утреннего дара.
— Переплатили, — хмыкнул де Ла Ну. — Так… а что же она, имея деньги… Экая ухватистая девица — и помощи просить, и деньги сохранить.
— А Жанна Оно известна не только как отличная пряха, но и ведьма. То есть, по характеру. — Гость, кажется, тихо рассмеялся. — Ее даже несмотря на умение писать и золотые руки замуж не берут. А еще она через раз читает проповеди на радениях.
— Баба?..
— По франконскому обычаю — и этим тоже не все довольны.
— Так… И давно вы все это разведали?
— Я начал все проверять, когда вы меня спросили про деньги. Дольше всего было с Ришаром, ему мог ударить бес в ребро.
— И ничего мне не сказали?
— Я пытался… направить вас в эту сторону.
Сон ушел, тепло ушло, все было понятно дневным пониманием, до тошноты. Мальчик, конечно, не виноват. Мальчик вырос в Орлеане у Его Величества под крылом. Мальчик не успел научиться за месяцы здесь, потому что не знал, что ему нужно чему-то учиться.
— Хорошо, что мы в неравном положении. — сказал де Ла Ну.
— Я знаю, что я…
— За кого, — рявкнул полковник, не вставая, и с удовольствием услышал, как от его голоса дрогнула слюда в окне, стукнулась о раму дверь, — за кого вы меня принимаете?! За длинноволосого франка?
За дверью заворошились, буркнули что-то, опять зашуршали, замолкли. Если господину полковнику понадобится слуга, он позовет по имени. А если господину полковнику вольно на кого-то орать среди ночи, то это его дела.
— Так из вас никакого коннетабля не получится, — уже тихо, но еще жестко продолжил полковник. — Только придворный льстец. Что вы тут ходили с глазами снулой рыбы? Боялись задеть мою честь? А теперь вдруг бояться перестали, что ли? Интересно знать, почему!
Теперь на его постели сидел не владетельный вельможа, принц крови, а нечто несчастное — куча одежды, встрепанные отросшие пряди, освещенный луной нос на темном лице. Мокрый филин, да и только. И из этого вороха перьев с удивительным достоинством прозвучало:
— Я не перестал. Я стал больше бояться, что вы так и не заметите и мы упустим время. Я не хотел задевать вашу честь, тем более, что мы в дважды неравном положении, как вы сказали… Но у вас есть долг, и он есть у меня. Я не собирался навязывать вам свое общество после того, как решится дело, — закончил принц Клавдий, явный и несомненный.
Недели три он тут болтался, ожидая, что я сам догадаюсь, сообразил де Ла Ну. Прийти и сказать «господин полковник, вы у себя под носом не видите больших неприятностей» он не мог — только подсовывать сведения и ждать, пока я сложу смальту в мозаику. А потом все-таки пересилило осознание своего долга не передо мной и не перед королем, а перед Господом.
Полковнику было отчасти лестно, что его общество и расположение оказались на одной чаше весов — и куда приятнее, что перевесила другая. Он ощущал счастливое удовлетворение наставника… и нестерпимое желание хорошенько поколотить воспитанника за то, что слишком долго решался на правильный выбор. Потом эти противоречивые чувства сплавились в единое — благоговение. И страх: ему предстояло выпустить в мир что-то особенное. Этот мальчик был слишком непохож на спесивых франкских вельмож и на жадных длинноволосых королей. Он был… слишком хорош для Орлеана. Жить ему, однако, придется в Орлеане.
Каким он мог бы стать королем, подумал де Ла Ну.