– Стоять! Куда!
Крик пожарного сработал как стартовый пистолет. Взлетев над великом, я буквально вжал педали в землю. Образы тюрьмы для несовершеннолетних и гигантские штрафы семье превратили мои ноги в реактивные двигатели. Я представить не мог, что велосипед может ехать с такой скоростью. Бетонный забор, деревья, трубы теплоцентрали и крики ребят – всё слилось в единую неразборчивую картинку. Долетев до дома, я бросил изможденный велик на крыльце и пулей влетел во внутрь.
– Как погулял? – бабушка задала дежурный вопрос, не выходя из другой комнаты.
– Нормально. Ба, где мяч мой?
– Сейчас, – она вышла из комнаты и пошла на улицу, а я принялся искать маркер в шкафу.
Через минуту в комнату вкатился оранжевый шар и остановился у моей правой ноги.
– Я к соседке. Кушай, – голос бабушки прозвучал с улицы еле слышно.
Мне было не до еды. Я взял маркер и начал выводить на шершавой поверхности буквы: “Мечта отныне свободна”.
Пашка жил через два дома от меня и я должен был успеть до прихода пожарных. И зачем я только назвал свою улицу этому парню?
– Тссс! Еще увидимся. Надеюсь, – я обратился к собаке, но Туман не понял всей секретности операции и всё-таки гавкнул при виде мяча.
Добежав до Пашкиных ворот, я постучал. В дверях показалась его мама.
– Теть Лен, здрасьте, Пашке передайте от меня.
– Привет! Передам. А ты его не видел?
– Да он гуляет еще.
– Ясно. А что это за мяч? У нас такого не было.
– Он поймёт.
– Ну, пока, – она закрыла дверь и оранжевая сфера мечты скрылась за облупившейся краской.
Ветер как-то по-новому наполнил грудь. Я подарил другу надежду. Этот мяч был билетом в мир мечты. Cам же я остался в мире обычном. Горечь отчаяния, сменившая редкое счастье была тому подтверждением. Я прекрасно понимал, что он никогда не сможет играть так, как я. Но кто решает, кому можно, а кому нет? Кто прописывает это разрешение в дневниках наших судеб? И почему судьбы рушатся? Люди привыкли не замечать и перешагивать, а я видел руины. И там, на старом заводе, и у ангара, и в Пашкиных глазах. Нам не было и пятнадцати, а я видел крик и одновременно смирение перед кровью, бегущей по его венам. Он знал, что никем не станет. Останется навсегда сварщиком-алкоголиком. И он просил глазами – “забери меня. Я хочу в мир красок”. И всё, что я мог – это подарить ему мяч. А еще мы играли на этих руинах. Я видел, как горел бетон с торчащей ржавой арматурой и всё вокруг было не то в отработанном машинном масле, не то в пролитых химических реагентах. А ведь бетон не может гореть. И люди не имеют права выливать яд в мир. Мы сидели там у этого чуждого огня и плавили в нем изоляцию от высоковольтных проводов. Заливали формочки жидкой резиной, а потом играли в эти фигурки дождливыми холодными днями. Матери рожают детей не для того, чтобы они гуляли по горящим руинам. А потом эти же матери молятся неведомо кому, чтобы неведомо кто послал облегчение и сохранил их ребенка. Но я знал, что бог молящихся не ответит. Его пища – скрежет сердец. Мне было двенадцать, когда я захотел убить бога.
– Ты где был? Чай остыл!
– Не буду я чай, ба. Поеду домой.
– Ты что?! Только приехал ведь. Да и кто тебя заберет?
– Сам поеду.
– Давай хоть родителям позвоним, предупредим?
– Не надо. Сяду на сорок третий и доеду.
– Деньги есть?
– Есть.
– Как приедешь, позвони.
– Договорились.
Я простоял на остановке не дольше пяти минут. Гидравлика из последних сил отодвинула железный занавес и я попал внутрь мобильного музея человеческих жизней. Переднее сидение сразу у двери было моим любимым – отсюда никто не мешал смотреть в будущее. Прошлое же ехало в задних отсеках памяти, напоминая о радуге испытанных чувств иногда мерзким запахом перегара, а иногда таинственным ароматом духов.
– Молодой человек, за проезд оплачивать будем? – кондуктор прервал мое созерцание.
– Да, да, да, – я не глядя передал деньги и продолжил смотреть в окно.
Каждая остановка была особенной. На некоторых еще сохранились советские элементы. Было в них что-то недосягаемое, чего нельзя было отыскать в товарном изобилии разлома эпох. Какое-то непробиваемое спокойствие и нерушимая красота обрамляли металл и время над ним было не властно. Именно в автобусе я впервые задумался о том, существует ли время?