Йингати неосознанно вскочила на ноги, начала падать, попыталась резкими движениями рук ухватиться за что-то в болотной воздухе, нашла равновесие, мягко отступила, присела на густой холмик пушицы, замотала головой и издала сдавленный крик шока.
Сердце разогналось до предела и колотило изнутри в грудную клетку — сильно, до тошноты.
Давно ей не было так плохо после транса… Она согнулась пополам, думая, что её вырвет, но её не вырвало. Йин сделала глубокий вдох и выдох. Разболелась голова. Она надеялась, скоро пройдёт.
«Фран ты не найдёшь», — сиплый голос решился заговорить первым. — «Только это существо».
«Нет! Фран жива, её души на местах. Это просто»…
Недоразумение? Видение?
Метаморфоза?
Йин глубоко вздохнула и, выгнувшись, дотянулась рукой до той части надплечья, куда её укусила Королева. Конечно, следа не было. Шаманка все равно заметила метку.
«Знак. Путеводный? Предупреждающий? Нет, путеводный. Ты чувствуешь. Ты слышишь золото, да? Ты знаешь, где они. Зачем? Королева зовет. Фран зовёт».
«Ты знаешь, куда идти».
Йин вздрогнула и задумчиво потерла рукой переносицу. Перед глазами продолжали мелькать бессвязные образы Улья. Ноги сковала слабость. Она осторожно, сопротивляясь дрожи, поднялась. Нет сил.
— Я приду, — пообещало Йингати болоту, которое будто ждало ответа на зов от лица… чем бы они не стали. — Я приду.
— Куда? — спросила Элиж. Йин перевела взгляд на девочку. Та всё же решилась присесть и, найдя рядом относительно сухое место, задумчиво изучала кустик жёлто-оранжевых ягод. Сейчас она выглядела, как обычный человек… будто болото никогда и не пыталось потечь сквозь неё.
— Долго меня не было? — спросила шаманка, выпрямляясь. Движение отдалось ноющей болью в затёкших суставах.
— Не очень… наверное. Я совсем потеряла счёт времени, — Элиж вздохнула и окинула Йин внимательным взглядом. Йин всмотрелась в её лицо и тут же усомнилась в своём чрезмерно оптимистичном выводе. — А что с плечом?
Йингати только теперь заметила, что рефлекторно снова вцепилась в пылающую золотую метку. Она разжала пальцы и посмотрела на небо. Небо потемнело. Минувшие сумерки сдались ночи. Элиж была права. Что-то было не так. Воздуху чего-то недоставало. У шаманки не получалось понять, чего именно. «Может, движения?» — предположил один из голосов. «Да нет», — подумала Йин, качая головой. — «Движения было достаточно, мы же видели».
— Я пока что не очень хорошо понимаю, — наконец призналась она. — Но знаешь, мне кажется, мы найдём Фран. Нам нужно продолжать бороться, чтобы оставаться собой… И тогда в определённый момент я буду точно знать, как её искать.
— Будешь? А почему не сейчас?
— Потому что гром ещё не отзвучал.
Элиж хотела спросить, что шаманка имела ввиду, но быстро узнала собственную метафору.
9
В имперские поместья иногда зовут менестрелей, поющих песни о грядущем конце и различных его предсказаниях — в таком искусстве есть особое очарование, состоящее в ожидании катастрофы: с одной стороны, оно сулит смирение перед смертью и жажду декадентски пророчить боль, а с другой, побуждает брать от жизни всё, пока на небо не вышла последняя звезда. Даже незнакомый с картами созвездий аристократ скорее всего будет знать, что ответить, если спросить его, кто такой Шестиглавый волк, а Франческа созвездия знала и всегда могла, пересказывая эти песни, со скорбной недоброй усмешкой указать на пять звезд. «Шестиглавый волк — весьма примечательное созвездье. Видимых звезд в нем пять, но, по легенде, есть и шестая голова-звезда — самая коварная и самая хитрая, скрывающаяся в засаде. Некоторые ученые-эсхатологи утверждают, что восход на небосклон шестой звезды Шестиглавого волка станет роковым знаком, предзнаменованием грядущего исхода…» Однажды она пересказывала эту историю для Йин — та очень удивилась человеческом имени этого созвездия, даже обсмеяла Фран и её легенды — «Почему волк? С какой стати волку, даже коварному и шестиголовому, пророчить конец целого света? А откуда вы вообще узнали про шестую голову, если она никогда не выходила на небо?» — потому что у троллей на архипелаге считается, что пять звезд подвешены в небе на единой нити, а величайшему из известных шаманов, тому, который в возрасте семиста лет убил себя из нежелания проверять, сколько он способен прожить сверх срока нормальной тролльей жизни, духи показали, что рано или поздно эта нить порвется, и звезды падут на мир.
Что до Хезуту, он любил звезды, хотя и относился к легендам о конце времен скептически. Сценарий, который прочили миру человеческие менестрели и тролльи шаманы, был, безусловно, жуткий, однако маловероятный. Жизнь упрямо продолжается, несмотря ни на что, ей плевать на ученых-эсхатологов, плевать на роковые знаменья и прочие порождения мечущегося на краю пропасти разума.
В качестве подтверждения этой крысиной мысли можно обратиться к парочке гигантских насекомых, с интересом подбирающихся к голубому костру. Заглянуть в их большие муравьиные глаза. Вероятно, ученый-эсхатолог, окажись он на близком расстоянии от этих заинтересованных глаз, дополнил бы свою теорию громким и хорошо понятным любой природе звуком. После чего его аргументы вместе с мозгом были бы на шестиметровой глубине растащены бойкими личинками…
Эти создания хорошо заботятся о потомстве. Вырастают большими и красивыми. Передвигаются быстро и достойно, как настоящие подземные аристократы. Их крепкий хитиновый панцирь, мечта любого бронника… А жвала — ну просто залюбуешься… Говорят, можно вечно смотреть на три вещи: как течет вода, как горит огонь, и как исполинский жук перекусывает пополам лошадь вместе с всадником. На Болотах им пришлось отказаться от пристрастия к подземным ходам, но неунывающие насекомые приспособились и здесь, неустанно патрулируя болота в поисках интересных достопримечательностей.
Подводя итог эсхатологической мысли, следует добавить: страх за судьбу мира молниеносно отступает в присутствии этих удивительных существ. И хотя пирующие под Шестиглавым волком болотные скитальцы казались совершенно чуждыми депрессивных онтологических концепций, встреча с преисполненными оптимизма насекомыми вот-вот должна была состояться.
10
— А теперь… Я обещал рассказать, откуда у меня этот реликтовый светильник, — продолжил Хезуту. — Но для начала я хочу тебя кое с кем познакомить.
В свете костра что-то блеснуло. Это Хезуту извлек из кармана сумки костяной скальпель с алмазным напылением. Фран прищурилась и подалась вперед.
— Это моя вечная спутница, — пояснил Хезуту. — Когда-то она была крысой. Своего голоса у нее нет, но я ей порой одалживаю универсальный.
Фран с недоумением наблюдала за крысом, пока он снимал с шеи маленький прозрачный кулон на кожаном шнурке и обматывал этим шнурком представленный костяной скальпель. — В этой слезинке заключен голос одной из моих пациенток. Саму ее спасти не удалось только голос. При помощи этого кулона способна разговаривать…
— Я не намерена с тобой разговаривать, Хезуту, — зазвенел скальпель нежным женским голоском. — Думала, может, хоть эти разбойники наконец тебя угомонят…
— Ну, у них почти получилось, — тактично заметил крыс. — Но… знаешь, как это бывает. Обстоятельства, обстоятельства и еще раз обстоятельства.
Фран наклонилась поближе, чтобы рассмотреть диковинный врачебный инструмент.
Скальпель мгновенно отреагировала.
— Кто твоя новая жертва? — спросила она. — Не пойму, человек это или дух.
Аристократка отдернулась, после чего кинула на Хезуту вопросительный и настороженный взгляд.
— Это Фран. — представил Хезуту. — Фран, это Скальпель. Она в обиде на меня за то, что я слишком редко даю ей голос. Видишь ли, когда я использую ее в качестве инструмента, она разрезает не только плоть, но еще и то, что на другой стороне. И в качестве побочного эффекта ей достается часть воспоминаний же… пациента. Ну, а из этих воспоминаний она создает песни… Она хочет их петь, а я не хочу слушать. Вот такой у нас конфликт.