«Фран зовёт тебя?», — шептались голоса. — «Или Королева зовёт?».
Йин понимала их вопросы и не знала на них ответов. Она долго боялась, что, отыскав Фран, не увидит ничего, кроме застывшего образа, изношенной иллюзии. Можно ли остаться собой, впустив внутрь кого-то другого? Йин помнила, как скребла ногтями кожу, изучая реакции тела, которые казались ей чужими после тонких колебаний иных слоёв. И Йин чувствовала, как им с Элиж приходилось отчаянно сопротивляться болоту, смыкавшегося вокруг них с хищной нежностью.
Растягивая время, она рассказывала девочке о своих видениях. Но в какой-то момент у неё иссякли слова, и им пришлось идти. Йин надеялась, что найти Фран будет проще, и теперь она искусно скрывала от себя собственное отчаяние.
Шаманка присела на корточки и вздохнула. Голоса повторяли какие-то неясные слова, не желая оставлять их наедине с ночной тишиной болот. Воздух казался вязким.
Она давно привыкла, что голосам можно верить намного раньше, чем собственным чувствам — так случилось и здесь. Только теперь Йин ощутила, что уже не может называть караван своим. Прикосновение чуждого искажает места и вещи, делая непостижимым то, что раньше было вшито в твою жизнь. Она отсюда чувствовала, как воздух вокруг руин некто расцвечивает своими голосами, своими мыслями, своими прикосновениями. В этот момент руины перестали принадлежать ей или Элиж. Они стали частью иного мира. Болото говорило с ними на ином языке. Если они пойдут к фургону, то Йин наверняка услышит отголоски этой маленькой смерти, всегда нависавшей над шаманкой и уже несколько лет не сомкавшей свою истощённою пасть на тролльей памяти.
О большой смерти знают все, а маленькую могут представить только те, кто сам такое видел. Или чувствовал. Поэтому в племени говорили о Медведе-смерти, поглощавшем души охотников, но никогда не сравнивали этот момент утраты части своей души ни с одном животным. Она много раз задумывалась — кто бы это мог быть? — и ни разу ей не удавалось придумать.
Да, она ощутит кожей холодок дыхания маленькой смерти, сулящей беспамятство и одиночество. А потом она закроет глаза, снова откроет, посмотрит на караван, и потеряет то, за что могла бы держаться, если бы захотела. И кто из духов захочет остаться с ней?
— У меня это было трижды, — сказала Йингати, чтобы удивиться тому, как спокойно мог звучать её голос теперь. — Но первый не считается. Тогда мне не пришлось выстраивать связи заново.
«Тебе пришлось изобретать новые», — отозвался голос, всегда говоривший только на родном языке. — «Это тоже тяжело».
— Тяжело, но не так.
Каждый раз, когда Йин переживала маленькую смерть, она в конце концов теряла прежнюю себя. Менялся мир, который она видела, менялись голоса, сопровождающие её… Если она теперь позволит себе умереть в четвёртый раз, чей голос она услышит? Голос болотного ветра?
Йингати обернулась и взглянула на Элиж.
— Что будешь делать? — спросила та. Шаманка вдруг подметила её ссутуленную осанку и впавшие от усталости глаза. С этой ночью, полной ледяной воды и скитаний по болоту, стоило заканчивать. Когда Йин была в топях последний раз, она провела там три дня и две ночи. Ей тогда казалось, что это почти убило её. А ведь она уже тогда была шаманкой.
Да, нужно было уходить. Йин чувствовала, как болото сопротивляется её воле к побегу. Духи болота всё настойчивей звали их обеих остаться. Духи плясали в мерцающей ночи. Просто дожить до рассвета будет недостаточно. И даже сохранить племенные души прежними будет недостаточно… Им нужно догнать время, ускользавшее, оплетающее их узлами, стремящееся оставить их в пределах Древнего Мира, предоставить ему вдохнуть их.
— Сыграю на варгане, — ответила Йингати. — Это похоже на транс, так что я вряд ли услышу, если ты позовёшь меня… Поэтому постарайся не отставать. Я выведу нас.
Она хотела ещё что-то сказать себе, Элиж и болоту, но оборвалась, когда её взгляд, скользнув по уходящим во мрак силуэтам, зацепился за крупную жабу, выжидающе следящую за ней с кочки возле тропы. Йин уставилась на жабу в ответ. Жаба осуждающе прищурилась.
С момента, когда прежняя жизнь шаманки ушла на дно болота, прошла вечность, и всю эту вечность она не осмеливалась поднять глаз с сырой травы, думая, что на этот раз изменился мир. На этот раз умерла маленькой смертью вся вселенная — чтобы отдышаться, подняться и снова запустить время. Жизнь распустила сплетенные нити и теперь связывала их заново, но в новом рисунке уже не было место чему-то важному. Например, ей самой. Например, Фран. Например, их связи. Время заигрывало с ней, качая хвостом, свисающим со звёзд, поменявших свои места, пока Йин не могла набраться храбрости посмотреть наверх.
Шаманка сунула руку в нагрудный карман рубашки. Пуговица на кармане оторвалась, но варган не выпал.
Жаба издала вопросительный первобытный звук. Йин кивнула ей. Она знала, что пойдёт. Поднявшись и выпрямившись, она приладила инструмент к губам и сделала первый шаг.
Песня Йин не была похожа на то безумное золото, что залило болото чуть раньше, окатив с головой её, Фран, тех, кого она не знала, но кто должен был направить мелодию превращений. Она не умела расцвечивать воздух. Но она умела чувствовать ритм. И резонировать. Дрожь костяной пластинки в своём остром звучании растекалась и заставляла легко дрожать окружающий мир. Шаманы, слушавшие землю, говорили, что каждый день происходят тысячи мельчайших землетрясений — слишком слабых, чтобы их почувствовали живые, но достаточно сильные, чтобы их заметил мир. Йин слышала землю хуже, чем воду, кровь или пламя, и никогда на улавливала этих подземных толчков, но верила тем шаманам, когда они говорили, что необъяснимое движение мертвых предметов и смещение расчерченных на земле границ происходят именно из-за таких землетрясений. В конце концов, она делала то же самое — завесы между мирами под звуками её варгана чуть дрожала, грозя в некоторых местах опасть или, напротив, приподняться, впуская её в мир духов. Песня шаманки прошлась по свернувшемуся узлом времени, заставив его шкуру, если та у времени была, встать дыбом от своего прикосновения. Жаба квакнула. Йин на варгане квакнула ей в ответ.
Голоса всегда пели ей, вплетая искренний восторг в ее музыку; Йин шла по болоту, не глядя перед собой, меняя маршрут, когда духи подсказывали направления. Она редко играла, потому что не хотела сдвигать миры понапрасну. Но если она брала в руки варган, значит, обратной дороги более существовало.
Болото сомкнулось за ней, огни не решались влечь шаманку за собой, потому что свет, что её звал, был ярче их всех.
Королева в её видении превратила мир в улей. Йин, косясь на небо, и теперь замечала мерцающий узор из сот. Жаба шлепала чуть впереди, гордо, но немного обиженно. Йин начинала играть для неё, но заканчивала для кого-то другого.
Кого-то с тонким трепетанием золотистых крыльев. Кого-то, в чьем взгляде её расколет на сотню фасеточных образов лишь затем, чтобы она среди всех могла найти себя и вернуться обратно. Кого-то, чьё золотое касание, казалось Йин, отчаянно кровоточило — чем громче шаманка играла, тем больнее метка резонировала под кожей.
Кого-то, кто коснулся бы её, как всегда, своей белизной, чтобы Йин снова знала, в каком мире находится в каждую секунду своего существования. Магия крови сложная и глубоко личная, но связь, которую Йин чувствовала с Фран, была даже не в крови. В костях. Королева может, и влилась в её кровь. Но сможет ли она исказить ту правду, что всегда оставалась в костях?
Йингати неожиданно — и очень-очень яростно — ощутила, что, если понадобится, она вырежет кости из тела Фран, чтобы унести с собой эту правду и эти чувства. И будет долго слушать песню, к которой не притронется никто.