Вновь грянул гром.
— Сейчас бы шаманка пришлась кстати, потому что молнии отводить я не умею, — проворчал крыс. — Впрочем, шанс, что нас поджарит, не слишком велик, а вот промочит — это да… Готовься, сейчас ливанет, — он снова отхлебнул горячего вина. — Эх, жаль, платье вымокнет.
— Ненавижу промокать, — обреченно пожаловалась Фран в ожидании ливня.
— Расскажи про шаманку. Как вы с ней познакомились?
Вспоминалось знакомство с Йин. Знакомство, и долгое молчание, и всё, что было… после. Есть ситуации, в которых, что бы ни пришлось пережить, невозможно знать наверняка, как к чему можно относиться. И заведомо хочется переоценить первого встречного, позволив себе не мыслить критически. Вся эта ситуация с Хезуту, пожалуй, была из таких… Да и их с Йин отношения поначалу, наверное, тоже.
— Йингати звали, — с неожиданной осторожностью ответила она после недолгого молчания. Мотнула головой, точно отрицая собственные слова. — Зовут. Надеюсь. Познакомились просто: она пришла в мой караван, а я что, мне не жалко, — в широком жесте развела руками. — Не знала, конечно, что потом она меня станет резать на талисманы, хотя и предполагала, что они как раз на чем-то таком специализируются, шаманы эти.
Примолкла и вздрогнула от неожиданно пробравшего до костей сырого холода.
— Первые капли пошли, — хмыкнула Фран, и вскоре, и правда, ливануло. Она даже не успела спросить, гаснет ли голубой огонь под водой, как нормальный. — Ну, в общем, мы мало разговаривали о магии раньше. Мне было неинтересно, а она не считала интерес чем-то, что стоит прививать. Такое чисто шаманское высокомерие, — всплеснула руками. — Если ты избранник духов, то и сам знаешь, что полагается, а другим рассказывать незачем. Общались мало и сдержанно, хотя мне иногда кажется, что она с самого начала видела меня насквозь — а потом что-то изменилось, и были… заведомо любопытные предложения в обескураживающе категоричной форме, — тяжело выдохнула, переводя дух после сложной иносказательной фразы. — В общем, мы были вместе, — она тоскливо отпила вина, которое неосознанно прикрывала ладонью, словно надеялась, что дождевая вода не разбавит крепость глинтвейна. — Думаю, она бы пришла в восторг от того, что ты сделал с насекомым, хотя бы с позиции возможностей. И чистого интереса, — опустила глаза. — Она была живучая. Дождемся июля, и я надеюсь, что она в нём появится.
Еще одна молния расколола небеса. Успевший вымокнуть Хезуту сделал неопределенный жест усами. Мокрая шерсть на его загривке стояла торчком, как ирокез молодого эльфийского бунтаря.
— Я думал, гроза будет короче, — буркнул он. — Говоришь, в восторг придет? Надеюсь… Близкие нечасто радуются подобным метаморфозам.
— Я больше говорила с теоретической стороны, конечно, — Фран развела руками. — Ей бы понравился сам ритуал. Что кто-то додумался до такого, — нахмурившись и сгорбившись, она подперла голову ладонью, со смирением перед стихией выжидая, пока стук капель окончательно изредчает.
Он внимательно посмотрел на аристократку, затем отвернулся и тихо спросил, будто ни к кому не обращаясь:
— А самой тебе нравится? Ведь это теперь навсегда…
Последняя капля дождя упала на землю, и дождь прекратился.
— Не думаю, что могу использовать понятие «нравится», — призналась Фран чуть погодя. — Я ведь выжила.
И залпом допила вино из своей кружки, будто делая из этого факта тост.
Нетрезвые мысли легко перетекали от одного к другому, сметая её настроения в разные направления; почти ударившись в счастливые воспоминания, она теперь снова вернулась мыслями к Королеве.
Она попыталась поговорить с ней снова.
Королева не ответила.
Было страшно. Делиться эмоциями с крысой не хотелось.
— Там посмотрим, понравится ли в новом быту мне хоть что-нибудь, — попыталась отшутиться, подняв взгляд. Протянула Хезуту кружку. — Там ещё осталось? Хотя бы немного…
— Да, осталось, — крыс протянул Фран остывшее вино. Тучи разошлись, оставляя после себя мягкую летнюю свежесть. — Семьдесят процентов — глинтвейн, остальное — вода майских дождей. Похоже, наступает лето, — он на секунду замер, прислушиваясь. — Ого, я так и думал, — на принимающую вино белоснежную руку опустился комар. И, словно по щелчку, в свежем болотном воздухе зазвенели проснувшиеся насекомые. — Их ведь не было на болоте до сего момента? — спросил крыс, глядя, как не посмевший потревожить королеву комар улетает прочь.
Фран, перехватив кружку, уже приготовилась другой рукой в привычном жесте прихлопнуть комара на своём запястье, но почему-то помедлила, задумавшись о том, что назойливой боли укуса не чувствует.
— Не было, — согласилась она, напряженно выжидая и наблюдая за дальнейшими действиями насекомого. Комар скрылся из поля зрения Фран. — Смотри-ка, и как это объяснить? — аристократка ухмыльнулась и отпила вина. — Разбавленное вино становится страшной гадостью. Ещё один повод не любить дожди, — задумчиво взглянула на сырого Хезуту. — Мда, а со шкурой-то… — помолчала немного, предоставляя тому время отмахнуться от неловкого проявления сочувствия.
— Комары появились, потому что им полагается быть летом на болотах, — произнес крыс. — Мы сейчас как бы надуваем воздушный шар чистого времени, который, раздуваясь, вытесняет все аномалии. В фургон, я думаю, не стоит возвращаться. И вообще, нам скоро уходить. Когда я скажу «пошли», ты возьмёшь меня за руку, и мы покинем это место. Главное, не оборачивайся, пока я не скажу…
Хезуту бросил взгляд на небо. Этическая Дилемма и Шестиглавый Волк вновь находились там, где им и полагалось находиться в июльскую ночь… Никаких беспомощных гномов. Пора.
Хезуту взял Фран за руку, и они пошли прочь от догорающего костра.
— Не оборачивайся, — прошептал Хезуту. И Фран не оборачивалась. Они шли туда, где совсем недавно находился труп поверженного анхега. Болото провожало странников хором многоцветных голосов. Квакали лягушки, звенели комары, а из какого-то запредельного далёка в последний раз донеслась песня Фран. А затем все стихло. Только комары продолжали звенеть.
Странники стояли на могиле жука, которого никогда не было. Хезуту вновь оказался в своем балахоне, а Фран — в белоснежной рубашке. Рана на ее ноге исчезла.
— А ты смотри, получилось, — воскликнула Скальпель.
— Получилось, — вздохнул Хезуту. Он отпустил руку аристократки. — Теперь можешь оборачиваться, если хочешь…
Та посмотрела на крыса с недоумением.
— Хезуту, — представился Хезуту. — Не забывай, как меня зовут. Сейчас ты будто пробудилось ото сна, так что постарайся запомнить хотя бы некоторые фрагменты, пока он не улетучился…
В траве что-то шевельнулось, крыс нагнулся и поднял на руки небольшую черную жабу с первобытным взглядом.
— У некоторых планет бывают кольца, — произнес Хезуту. — Когда-то такие были и у нашей земли, но под действием космических сил они превратились в луну. Эта жаба наша луна, а мы ее земля.
Жаба невесело квакнула.
— Вот, возьми ее на руки, — крыс протянул недовольную жабу аристократке. — Я думаю, вы с ней поладите.
Освободив руки, крыс извлек на звездный свет небольшую стеклянную банку, затем хмыкнул. «Пустая, как я и думал».
— Фран, перед тем, как мы отправимся искать твою шаманку, я хочу попросить об одной услуге… Видишь ли, в этой банке я хранил реликтовых насекомых. Это особый вид светлячков, они невероятно дорогие. Не так давно я по дурости выпустил их на свободу. Можешь попробовать позвать их обратно в эту банку. Знаю, звучит странно, но, повторюсь, они очень дорогие. Позови, а? Вдруг получится…
Жаба уютно устроилась на теплом девичьем плече. В любимый омут она пока не собиралась, будучи воплощением Болота, жаба всегда могла в нем оказаться. Да и не только она. Ведь в каком-то смысле она и была омутом. Но когда первый сверкающий жук опустился на дно стеклянной банки, жаба отвернулась. Она не любила мерцание.