Слезы жгли глаза. Ну почему мама не могла быть просто нормальным человеком? Почему она отказывалась пойти на какую-нибудь идиотскую программу типа «двенадцати шагов» и бросить пить? Она ведь даже не пыталась! Если бы она хотя бы попробовала бросить пить, я, возможно, никогда бы не сбежала из дома и не вляпалась во все это. Я не просила ее быть идеальной, я просто хотела, чтобы она была трезвой. Или это так много?
Я всхлипнула, потом вытерла слезы. Если жизнь меня чему-то и научила, так только тому, что слезами горю не поможешь. Именно мне приходилось быть оптимисткой, когда мама оплакивала свой очередной кризис. Я поднаторела в том, чтобы задвигать эмоции на задний план и делать дело, а уж потом разбираться с чувствами. Так я поступила и сейчас. Это было труднее, чем обычно, но в конце концов мне удалось собраться.
Когда я вышла из укрытия, Итан уже ушел. Кимбер опять гремела посудой на кухне, и я пошла туда. Судя по запаху, она что-то готовила. Сперва мне показалось, что пахнет рисом, но потом я поняла: нет, что-то другое. И похоже, что-то вкусное, как подсказал мне опустошенный желудок.
Когда я вошла на кухню, Кимбер пропускала что-то цвета макарон через дуршлаг и помешивала содержимое, которое было похоже на кашицу. Мне вдруг расхотелось есть. Густое нечто стекало мутными каплями в горшочек, стоящий на плите. Когда из дуршлага все вытекло, она выкинула остатки в мусорное ведро.
— Почти готово, — сказала она, не глядя на меня, полностью сосредоточившись на приготовлении странного варева. Пар поднимался ей прямо в лицо, над бровями блестели капельки пота. Что бы за муть она ни готовила, это была тяжелая работенка.
— Боюсь и спрашивать, — сказала я, — что почти готово?
Она влила в горшочек почти поварешку меда и принялась помешивать. Потом включила плиту, и голубоватое пламя заплясало под горшочком.
— Горячий поссет, — сказала она, подошла к шкафчику над раковиной и достала бутылку с темноватой жидкостью — явно алкоголь.
— А что такое «поссет»? — спросила я, глядя, как она наливает в горшочек щедрую порцию… я пригляделась к этикетке… виски.
— Это то, что дают больным и простуженным. Или при головной боли. Или после трудного дня, чтобы восстановить силы. Или от бессонницы. Или…
— Так, понятно. Универсальное лекарство от всех болезней. Но мне еще нельзя пить, мне нет двадцати одного.
Кимбер рассмеялась и отерла пот со лба.
— По закону, мне тоже нельзя. Но мне на это плевать. Я выпила свой первый поссет, когда мне было пять лет. Тебе же не пять лет, правда?
Я потянула носом, пытаясь определить, из чего приготовлен этот поссет, но унюхала только запах виски.
— Но из чего он? Что входит в состав? Кроме лошадиной доли алкоголя, достаточной для того, чтобы я начала танцевать с торшером на голове?
Она пожала плечами и продолжила помешивать поссет, который начал потихоньку дымиться.
— Молоко. Геркулес. Мед. Немного мускатного ореха. Ну, и виски, разумеется.
Что за гадость! Геркулес! Да кто кладет овсянку в напитки? Что бы придумать, чтобы не пить эту гадость, но при этом и не обидеть Кимбер?
Кимбер выключила плиту и достала пару кружек. Каждую она до краев наполнила густой молочной жидкостью. Уверена, я невольно скривилась, но, похоже, Кимбер это не тревожило. Она протянула мне одну из кружек, и я машинально взяла ее. Я стояла, смотрела на содержимое и думала: уж не придется ли мне снова бежать в ванную?
— Обещаю, он не отравлен, — сказала Кимбер, подула на свой поссет и осторожно отпила.
— Нет в мире ситуации, которую не исправил бы хороший горячий поссет.
Я поколебалась еще с минуту. Потом вспомнила, как ночью на нас напали крахены, вспомнила Мерцающие врата и то, что на данный момент я — единственная, кто способен проходить сквозь них. В конце концов, что такое горячий поссет по сравнению со всем этим?
Я сделала осторожный глоток и, естественно, тут же обожгла язык. А жидкость продолжала обжигать пищевод и желудок. Я постучала по груди кулаком.
— Вкусно, — сказала я, прокашливаясь.
Кимбер улыбнулась и стала похожа на Итана как никогда.
— Выпей еще. Он действует благотворно.
Я отпила еще глоток. Вкус меда и виски перебивал остальные, так что я постаралась забыть о том, что пью горячую овсянку. И хотя вслух я этого не сказала, напиток оказался на удивление приятным и успокаивающим. Он был густой, тягучий, и я попыталась не думать о количестве калорий, которые содержатся в нем.
Некоторое время мы пили в молчании. Кимбер снова прибирала кухню, пока она не заблестела так, словно на ней никто не готовил. Я стояла, облокотившись о шкафчик, и потягивала поссет. С каждым глотком он становился все менее горячим и все более приятным. Я убедила себя, что весь алкоголь из него уже давно выпарился, а мышцы обмякли просто от теплого молока с медом.