«Вы могли быть знакомы ближе, чем ты думаешь…»
— О чем ты?
«Шестой отдел. Что если вы работали вместе?»
Маадэр задумался.
— Исключено. В шестом отделе было одиннадцать человек, включая меня и Велрода. Когда я решил удалиться в отставку, в нем оставалось лишь четверо. Тауруса застрелили в тридцать пятом. Обрегон умер от передозировки стимуляторов годом раньше… Сердюкова и Фроммера я застрелил собственноручно, старый Руби ушел в запас после ранения… Осталось четверо. Четыре человека, которые могли помнить агента Куницу. Даже если кто-нибудь из них дотянул до нынешних времен, его должны были ликвидировать люди Нидара. Ты же слышал, он зачистил все концы. Все, что тянулись к Конторе. Кроме того, среди моих сослуживцев не было никого, кто бы смог стать Садоводом. Не тот потенциал. Садовод куда более профессионален, чем любой из них. Он стал бы достойным противником для Велрода, но увы…
«А сейчас ты наложил груду кирпичей безо всякого смысла. Где вывод, Маадэр?»
Маадэр вздохнул.
— Я думаю, Садовод не имеет отношения к Конторе. Я имею в виду, он не состоял на службе Консорциума. Он просто ловкий малый, переживший войну на Юпитере, возможно, успевший отслужить в спецслужбах. Достаточно талантливый, чтоб перенять тактику и опыт КНТР. После войны, вероятно, ушел в подполье. Нередкая картина, знаешь ли… Оккупационное правительство Земли никогда не любило бывших юпитерианских шакалов.
«А дальше?»
Маадэр положил на стол третью крошку. Впритык в двум предыдущим.
— По его следу идут убийцы, причем связанные в прошлом как раз с армией Юпитера. Совпадение ли?
«Может и быть им — а уж при твоей привычке так вольно обходится с фактами…»
— Я думаю, он ренегат. Дезертир. Работавший на Юпитер во время войны, но потом дезертировавший, вынужденный стать одиночкой. Мой коллега и в то же время — моя полная противоположность.
«Хорошая новость. Может, у вас будет шанс обменяться воспоминаниями за бутылочкой мозельского… Это ведь так трогательно — когда бывшие противники встречаются через несколько лет после окончания войны».
Маадэр оскалился.
— Только после того, как я увижу его мозги на стене!
«Он быстрее и сильнее нас. Впрочем, ты это, наверно, заметил».
— Ты брюзжишь не как мудрый змей, а как старый червь из сгнившего яблока, — отмахнулся Маадэр, — Сейчас у нас есть какой-никакой, а козырь. Он думает, что я мертв, помнишь? Это дает нам преимущество.
«Лишь временное, я полагаю. Если он старожил и настолько хорошо знает подноготную Девятого, вскоре он услышит о тебе. И решит вопрос окончательно».
— Это значит, что мы должны успеть раньше.
Маадэр смахнул ладонью крошки со стола и поднялся.
«Кажется, ты опять что-то задумал. Но я не уверен, хочу ли я спрашивать, что именно», — пробормотал Вурм.
— Ты роешься в моих мыслях, червь. Так прочитай их.
17
Маадэру приходилось видеть восход солнца на многих планетах, и каждый раз это выглядело по-разному. Возможно, дело было в разнице между химическим составом атмосфер, силе тяжести, климатических особенностях, а может и в чем-то ином — Маадэра это никогда не интересовало.
Он любил наблюдать восход на Земле, особенно тот его момент, когда серое небо на горизонте начинало стремительно светлеть, выдавливая из себя раскаленную каплю цвета ожога или расплавленной меди. На Юпитере это выглядело иначе, там солнце не выплывало, а просто рождалось в небе, точно сотканное в душном, пропитанном пылью, воздухе из зыбкого марева, разлитого над горизонтом.
Рассвет на Пасифе выглядел не так примечательно. Если бы Маадэр захотел сформулировать свои впечатления от него, собранные за несколько лет, он легко бы вместил их в одно слово — грязный.
В этом рассвете не было ничего багрового, торжественного или трогательного, даже солнце, неохотно расчищавшее себе путь между свинцовыми пластами облаков, было непохоже на само себя, как будто этот крошечный вертящийся в ледяной пустоте космоса булыжник освещала какая-то своя звезда, злая и нетерпеливая. Ее отсвет ложился на землю рваными пятнами серовато-алого цвета, издалека похожими на начавшую свертываться кровь. Воздух, еще пропитанный ночной влажностью, оставляющей металлический привкус на языке, стремительно нагревался, но его тепло было неприятно — оно не столько грело, сколько иссушало, заставляло пересохшие глаза слезиться, а язык — царапать нёбо. Маадэр не любил ночь на Пасифе, но день был ему неприятен еще больше.